Урок верховой езды от лучшего следователя столицы.

      Во тьме леса было почти ничего не видно ни перепуганному Николаю, ни окончательно вырвавшейся из-под контроля лошади, что неслась куда-то в ужасе, не разбирая дороги, всякий раз царапаясь о ветки деревьев и путаясь в колючих кустах. Писарь что есть сил схватился за поводья и крепко зажал кобылу ногами, он уже не одну тысячу раз проклял себя за то, что не нашел смелости признаться Данишевскому, что отродясь не умел ездить на лошади, не захотел показать слабости, Алексей и без того весь вечер ненавязчиво подтрунивал над ним. Однако стоит признать, что с его стороны глупо было полагать, что после хоть и мелкой аварии человек сможет здраво оседлать взрослого скакуна. Особенно такой болезненный, как Николай Васильевич. Хотя, кто знает, может, Данишевский сделал это специально. Рассуждать об этом у писаря не было времени, он мыслил лишь о том, как бы ему справиться с животным и при этом остаться не покалеченным. В такое позднее время, да еще и в лесу наивно было бы надеяться встретить кого-то, кто смог бы помочь. В Петербурге еще можно было бы, но в Диканьке люди опасались поздних прогулок, тем более теперь, когда стали умирать девушки.       Лошадь ускорилась. По крайней мере, Гоголю так казалось, и он старался не думать об подступающей тошноте. Голова закружилась, но к счастью (хотя едва ли), безумная скачка резко закончилась, когда кобыла пробежала под лопастью ветряной мельницы, и прежде, чем что-либо понять, Николай больно ударяется об вертило и кубарем слетает с лошади прямо на землю. Падение пришлось на всю спину и голову, и последнее, что слышит Гоголь - это ржание убегающей прочь кобылы. Под черным беззвездным небом юноша издает дрожащий вздох и медленно закрывает глаза, чувствуя, как в его одежду впитывается влага от минувшего днем дождя…       Сложно передать словами, какое потрясение испытал Яков Петрович, когда, прогуливаясь предрассветной порой по здешним местам, дабы насладиться чистым воздухом и привести мысли в порядок перед новым днем, он наткнулся на бессознательное тело писаря, обмякшее в жухлой траве. Голова отклонена в бок, черные волосы запутались в сорняках, руки широко раскинуты в стороны, а на кончиках бледных пальцев уже выступила легкая синева. Кроме того, на шее и щеках молодого человека виднелись неглубокие царапины, часть одежды была испачкана в земле. Боже праведный! Что тут такого с ним приключилось? Уж точно не что-то радостное. И как же это так Яким не спохватился уже своего барина и не поднял на ноги всю округу? Да и в самом деле, неужели никто из случайных прохожих не заметил юношу? Задумчиво оглядевшись по сторонам, следователь наклоняется к Николаю и мягко, словно хрусталь, поднимает его на руки. Гуро не нравится, что Гоголь никак не реагирует на его действия, не ерзает, не морщится, ни единого движения. Только дыхание, очень спокойное, нежное, как у спящей кошки. Лишь почувствовав его тело, Яков Петрович понимает - продрог. Сколько же он тут пролежал? Час? Два? Может, всю ночь? Следователь не может сказать точно, но подозревает, что еще немного и могло бы быть поздно. Нынче погода зябкая, промозглая. Хрупкий организм писаря явно не готов к такой, и дай Бог, чтобы все обошлось легким насморком.       Как только Яков Петрович со своей ношей вернулся на постоялый двор, увидел, что кто-то уже проснулся и вышел к завтраку, Ганна жарила что-то аппетитное на кухне, но заметив мужчину, опустила лопатку и внимательно посмотрела на него. Кажется, она была искренне удивлена, но не проронила ни слова, ограничившись лишь тем, что глазами проводила мужчину. Впрочем, сейчас до нее ему не было никакого дела, иначе он бы увидел, как она нахмурилась и несколько странно стрельнула взглядом в Николая. Гуро лишь хотел поскорее отыскать Якима, чтоб выразить тому свое возмущение. - Ты почему за Николаем Васильевичем не смотришь? Почему он ночует на улице на холодной земле? И где ты был все это время? - с ходу завалил он вопросами ошарашенного слугу, буквально выбив того из колеи. - Ох, Боже милостивый! - ужаснулся Яким, разглядывая лишенного чувств барина. - Да как же я мог знать об этом? Ушел он вчера, да, думал, загулялся. Не ребенок уж, чего я следить буду? - Это неважно, - строго одернул Гуро, - ты его пуще души своей беречь должен! А в итоге я нахожу его без сознания черт пойми, где! - мужчина был в бешенстве от такой, по его мнению, безответственности. Да будь его воля, он сейчас же бы выгнал нерадивого слугу и запретил на пушечный выстрел приближаться к писарю. Растерянный Яким и сам чувствовал свою вину, но, бедняга, сильно перепугался от такого тона. - Не повторится такого, барин! Жизнью клянусь! - Ты хоть понимаешь, какие вещи происходят в этой деревне?! А попади Николай Васильевич в руки душегуба! Что тогда? - не успокаивался Яков. Очень уж перенервничал за юношу.       При упоминании преступника сердце Якима больно защемило. Он лишь на секунду представил такую картину и сразу же изменился в лице. Он не простит себя, если с Гоголем что-нибудь случится. Что он тогда скажет его родителям на том свете? «Простите, не доглядел»? Яков Петрович прав, сейчас особенно важно не упускать писаря из виду. Ведь страшно представить, куда заведут его здешние тропы. - Значит так, - распорядился Гуро, - Николая раздеть, укутать поплотней и к печке устроить, одежду всю высушить и прогреть. Как очнется, немедля сообщить мне. Ни на шаг от него не отходи, это понятно? - Да, барин. Все сделаю.       Гуро ушел к себе в комнату, размышляя о том, что еще пара таких выходок и точно с дёргающимся глазом ходить будет. И все-таки интересно, что приключилось около этой мельницы?       Ближе к обеду Александр Христофорович пригласил Якова Петровича в свой кабинет, дабы обсудить новые улики и поделиться мнением по поводу подозреваемых. Следователь не горел желанием беседовать с Бинхом об этом. С первых минут знакомства, он счел его человеком заурядным, поэтому мысли его буквально можно было читать дословно. Вечно он куда-то торопится, не тратит много времени на оценку преступления и обдумывания образа самого преступника, видит лишь наружную картинку, не желая копнуть поглубже, а его методы допроса подозреваемых и вовсе бросают в ужас. Но нельзя, конечно, сказать, что от начальника полиции совсем нет прока. Он пользуется уважением у селян и с полной уверенностью может попросить их помощи, когда возникает большая работа. А еще он вполне храбр, но порой несправедлив, и это всякий раз наталкивало Якова Петровича на вопрос, как же до этого он вел дела, поди уж пол Диканьки неоправданно сидит у него за решеткой. Однако расспрашивать об этом было бы верхом бестактности.       Но тем не менее отказаться от приглашения Гуро не рискнул. Не хотелось бы, чтобы за спиной прозвали гусем столичным или еще кем пообиднее, да и с местной полицией желательно иметь доверительные отношения. Кто знает, может Александр Христофорович все же выдаст парочку годных идей. Тем более рядом с ним постоянно ошивается Тесак, парень простой, как свет, но весьма смышлен. Несмотря на свою непосредственность, способен неплохо помочь в расследовании, порой даже сам того не понимая. Зря Бинх без конца шугает да рычит на него.       Нутро подсказывало следователю, что сегодня не стоит покидать постоялый двор. Николай Васильевич может проснуться в любой момент, а балда Яким попросту не найдет Гуро, теперь мужчина опасался оставлять юношу с ним надолго. Мысль о том, что Николай находится с человеком, который не может обеспечить ему безопасность, заставляла Якова здорово переживать. Пожалуй, лишь самому находясь рядом с писарем, он был бы спокоен.       То, что Бинх не предложит ничего полезного для дела, Гуро понял сразу как зашел в его кабинет. В воздухе ощутимо витал аромат дорогого эля, да и от самого мужчины пахло не ромашками. Александр не был пьян, но уж точно успел пригубить пару стаканчиков. Эта привычка в Бинхе выпивать на работе, пожалуй, не нравилась Якову больше всего, но читать морали человеку старше себя он не собирался.       Начальник полиции не слишком увлеченно рассказывал что-то о материалах расследования, а следователь еще менее увлеченно его слушал. Пока что Бинх не зашел дальше повторения уже давно известных фактов и разглагольствования о том, как удручают его все эти убийства. Гуро понимающе кивал головой, вновь вежливо отказываясь от предложенной рюмки, а мысли полностью заняты одним юношей, страшно невезучим, но чертовски очаровательным. Яков Петрович и сам не заметил, в какой момент Гоголь стал ему больше, чем просто помощник. Как-то слишком быстро он к нему привязался. Поначалу валил все на пожизненное одиночество, мол, изголодался по теплоте нежных чувств, вот и смотрит на писаря неправильными глазами, пройдет. Но, разумеется, не прошло. Напротив, мальчишка волновал мужчину все больше, словно заколдовывал своим голосом, взглядом, непростой чуткой душой. Николай в его глазах был цветком, летним васильком, что ранится на ветру. Такой человек, как он, не должен был оказаться здесь, среди смертей и тайн. Яков предпочел бы, чтобы Гоголь ждал его дома, в тепле и спокойствии, в окружении горячего чая и его любимых книг, чтобы по возвращении следователя Коля прочел ему свой новый роман, написанный за это время, а не страдал от зловещих видений и не проводил ночи на сырой земле.       Также Гуро привлекали верность и отчаянность Николая. Как несмотря на страх и усталость, он упорно продолжает работать, идет на совершенные безумства, не жалея себя, истязая собственное сознание. Слабый и одновременно невероятно сильный, он готов растратить себя во имя главной цели. Да уж, силе духа этого на вид такого хрупкого мальчика мог бы позавидовать и доблестный воин.       Понять, взаимны ли чувства Якова Петровича, было по сути невозможно. Николай весьма застенчив, его выдает лишь легкий румянец на щеках, когда следователь стоит слишком близко, как бы нарочно соприкасаясь с ним руками. Хоть он старательно делает вид, что ничего не замечает, но сам невольно теснится поближе, а мужчина только ухмыляется, наблюдая за тем, как писарь пытается стыдливо скрыть лицо за волосами. На этом весь их флирт и заканчивается. Гуро не рискует предпринимать более смелых действий, дабы не спугнуть Колю. Конечно, он слышал, что некоторые дамы ценят настойчивость со стороны кавалера, но что-то мужчине подсказывало, что это не про Гоголя, который стесняется смотреть ему в глаза дольше пяти секунд.       За своими размышлениями Яков совсем перестал слушать Александра Христофоровича, который немного оживился, повествуя что-то про то, что сделает с душегубом, когда поймает того. Тем временем в окне, в которое уже продолжительное время всматривался Гуро, показалась девушка, невысокая, светловолосая, в дорогом, но при этом закрытом к самому горлу платье, плечи ее были укрыты меховым плащом, на пальце сверкал неброский перстень. Среди дворян она, верно, выглядела бы простовато, но на фоне деревенских жителей представала более чем эффектно. Собственно, поэтому Яков и обратил на нее внимание. Вид девушки был взволнован, если присмотреться, можно было увидеть, как она нервно кусает губы и оглядывается по сторонам, мечется по двору, словно ищет кого-то. - Александр Христофорович, - задумчиво окликнул следователь, - не знаете ли, что за особа там прогуливается? Бинх подошёл к окну, встав рядом с коллегой, и внимательно посмотрел на улицу. Только завидев барышню, он немного раздраженно отвечает: - А эта… Елизавета Данишевская, супруга Алексея Данишевского. Их семья живет здесь, в Диканьке, в фамильном особняке. Яков Петрович хмыкнул, продолжая заинтересовано изучать девицу. - Кажется, ее что-то беспокоит, - произнес он. - Да черт знает этих дворян! - махнул рукой глава полиции и подошел к столу, чтобы налить себе еще эля. Гуро тихо цокнул, бросив на мужчину недовольный взгляд. Такое поведение ну совсем не годится для сыщика. Однако заострять на этом внимание не стал. - Я, пожалуй, подойду спрошу. Быть может, помощь нужна, - с этими словами следователь поднимается с кресла и буквально упорхает за дверь, как можно скорее, чтобы у Бинха не было шанса успеть бросить колкий комментарий. Девушка прибывала все на том же дворе и неуверенно шагала из стороны в сторону, лихорадочно оглядываясь. Лицо ее и впрямь было возбуждено и даже напугано. Якову аж как-то не по себе стало. Он бесшумно подошёл к ней, стараясь выглядеть максимально располагающе. - Простите, - мягко начал он, - у Вас все хорошо? Дамочка вздрогнула от неожиданности и отшатнулась. Ее глаза с интересом и легким недоверием уставились на Гуро. Тот ухмыльнулся, бегло осмотрев Данишевскую с ног до головы. - Здравствуйте, да… то есть… я ищу одного человека, - растерялась она, и от пристального взгляда напротив лицо ее покраснело. - Может, я помогу? Меня зовут Яков Петрович Гуро, я работаю с местной полицией. От упоминания полиции девушка явно встрепенулась. - Очень приятно, - затараторила она, - Я Лиза, - и протянула руку для пожатия. Весьма любезно. - Итак, Елизавета… как Вас по батюшке? - Андреевна… - Елизавета Андреевна, - улыбнулся следователь, - кого Вы ищете? - Одного юношу, он не местный. Может, Вы знаете господина Гоголя?       А вот тут Яков Петрович понял, что не зря вызвался подойти к Данишевской. Все, что касалось Николая, интересовало его в большей степени. Особенно, когда его спрашивает юная и, чего уж скрывать, красивая дама. Причем, абсолютно не знакомая самому Гуро. Интересная песня получается. - Николай Васильевич мой писарь, он сейчас спит. У Вас к нему какое-то дело? - уже заметно холоднее проговорил он, но, похоже, изменений в его голосе Лиза не заметила. - Нет-нет, я только хотела узнать, все ли с ним в порядке. Лошадь, которую вчера дал ему мой муж, прискакала обратно, вся в репьях и исцарапанная.       Слова девушки застали мужчину врасплох. Гоголь был в гостях у Данишевских? Когда он успел познакомиться с этой семьей, и почему он не в курсе? Бровь Якова изумленно поползла вверх. - Простите за любопытство, но как Николай оказался в Вашем доме? Данишевская нахмурилась и смущенно поджала губы. Упоминать об этом ей явно не хотелось, но, поборов себя, она все-таки ответила на вопрос, а тем временем неприятное чувство в душе Гуро нарастало. - Наш кучер на него бричкой наехал, не могли же мы оставить его на дороге.       Исходя из знания всегда несколько отстраненного состояния Гоголя, мужчина допускал, что такое могло случиться, но все же резко появившаяся неприязнь к Елизавете и ее мужу никуда не исчезла. Он даже не знал, что возмущает его больше: то, что из-за этой семьи Коля попал в аварию, или то, что о нем беспокоится какая-то миловидная девица. Следователь скептически поджал губы. Думать о том, что Николай может быть с кем-то еще было на удивление тошно. Лишь на секунду представив, Гоголя рядом с этой… Лизой, о, черт, лучше бы не представлять. А еще лучше бы гнать эти дурные мысли прочь. Ну в самом деле, не мальчишка же он какой, хоть и признает, что чувства эти с ума его сводят. Сам на себя не похож. К счастью, к своим годам Яков Петрович научился хорошо маскировать и прятать свои настоящие эмоции, иначе бы бедная Лиза стала невольным свидетелем грандиозной истерики. - С Николаем Васильевичем все хорошо, можете быть спокойны, - почти без интонации проговорил он, - я передам ему, что Вы приходили. - Спасибо Вам, Яков Петрович, - радостно улыбнулась Данишевская. - Всего доброго, Елизавета Андреевна. И да, мой Вам совет, найдите другого кучера. Ну негоже это, людей сбивать.       Прежде, чем девушка смогла что-либо ответить, следователь поспешил удалиться, но уже не обратно в кабинет Бинха, а к себе. Позже он придумает какую-нибудь правдоподобную причину, почему не вернулся, а пока… пока он сядет в кресло, окруженное пустотой и прохладой комнаты, откинет усталую голову назад, закроет глаза и еще раз вспомнит его лицо, такие знакомые тонкие черты, васильковые светлые глаза, худые бледные губы, забавные черные усы, которые Коля носит должно быть, лишь для того чтобы совсем ребенком не казаться. Неужто достоин кто-либо другой желать его? Гуро мысленно зарывается рукой в короткие гладкие волосы, почти слышит нежный трепетный голос. Мука… настоящая мука это, чувствовать что-то прежде незнакомое внутри, и не знать, что с этим делать. Первый раз в жизни Гуро действительно не знает, что делать.       Сладкие видения продолжались ровно до того момента, пока Якова Петровича не посетила одна занимательная мысль. Данишевская, она что-то про лошадь говорила… Надо же, из-за нахлынувших не вовремя эмоций следователь совсем упустил этот момент. Должно быть, около той мельницы Николай свалился именно с коня. Ведь на нападение это непохоже, нет следов борьбы, отпечатков рук на теле писаря, только легкие царапины, которые, впрочем, вполне возможно были нанесены ветками деревьев. Гуро попытался представить Гоголя верхом. Однако, картинка, где писатель смело управляет большим взрослым животным, никак не выглядела реалистично. Коля не внушал ощущение сильного наездника. Так может, истина действительно столь проста? Мужчина задумчиво потёр подбородок, отстукивая пальцами замысловатый ритм по подлокотнику кресла.       Было около трех часов. Яков Петрович находился в своей комнате, разбирал какие-то документы в компании чашки душистого кофе, когда в дверь без стука влетел Яким, взвинченный, но, кажется, радостный. Следователь тут же отвлекся от всех дел. - Яков Петрович! Барин очнулся, Вы сообщить велели. Эти слова Гуро ждал весь день. Пропустив лишь удовлетворенную улыбку, он молча кивает и благодарит крепостного. Тот уж было уйти собирается, как мужчина его окликивает. - Яким, ты ведь всю жизнь с Николаем Васильевичем? - На этих самых руках нянчил барина, - ответил Яким и почему-то смущенно улыбнулся. Яков хмыкнул. - А скажи на милость, владеет ли он верховой ездой? - все же решил узнать он. Слуга чуть нахмурил брови. - Да если бы! - ответил он. - Не далось ему это в детстве еще. - Что, все так плохо? - продолжает любопытствовать следователь, собирая полученные факты воедино. - Как есть, Яков Петрович, - пожимает плечами Яким. - Хоть мальцом способным был, но с лошадью не ладил никогда. И ведь учителя были, да бестолку все. А Вам зачем? - Незачем, Яким. Ступай, - следователь кивком головы указывает ему на дверь. Слуга еще мнется несколько секунд, бросая непонимающие взгляды, а потом уходит, что-то бормоча под нос. Яков провожает его глазами и, когда шаги Якима полностью перестают слышатся в коридоре, он сам покидает свою комнату.       В коконе одеял и подушек не сразу можно было заметить притихшего Гоголя, расположенного в кресле около пылающего камина. Свет от огня падал на едва виднеющуяся макушку писаря. Следователь нежно улыбнулся, делая несколько шагов вперед, едва сдерживаясь от желания коснуться юноши. Сейчас он выглядел хрупче обычного, и Яков который раз пожалел, что взял его с собой в это место. Однако думать об этом уже было поздно, ведь что сделано - то сделано. Писателю не нужно здесь находится, хотя бы потому, что Яков Петрович не может нормально сосредоточиться ни на чем, кроме него и его безопасности. И, кажется, это уже становится заметно… - Николай Васильевич? - тихо и ласково позвал он, - Вы не спите?       В свертке одеял тут же показалось шевеление и послышались глухие хрипы. Немного покопавшись, Николай показывает лицо. Он смотрит на следователя, немного удивленно, растерянно, но все-таки он рад, что к нему пришли, что пришел именно он. Лицо писаря пугает своей бледностью. Он и без того никогда не отличался здоровым румянцем, но сейчас это особенно настораживает. Губы тоже бледные, бескровные, но глаза… глаза все такие же светлые, живые, словно два голубых огонька, два глубоких океана, освещенных жарким летним солнцем. - Яков Петрович, - хрипловато, - извините… я подвел Вас сегодня, доставил неудобства. - Ни слова больше, душа моя, - без злости, но напористо прервал его мужчина, - я не желаю слушать эти глупости. Лучше скажите, как Вы себя чувствуете? Согрелись? Яков подошел еще ближе и теперь их разделяло расстояние не длиннее вытянутой руки. Писарь смущенно опустил взгляд, как обычно закрываясь волосами. - Да, - ответил он, - спасибо, все в порядке…       Гуро не нравится не видеть его, поэтому он, приблизившись еще немного, аккуратно касается Николая, мягко зацепляет пальцами волосы и убирает их за ухо. От такой нежности по телу Гоголя пробегают мурашки, и он шумно вздыхает, но не уклоняется от чужой руки. - Ничего не болит? Вы сильно ударились головой, - заботливо продолжает интересоваться следователь, не спеша отрываться от черных волос, бережно поглаживая их, перебирая в пальцах, а еще он ненавязчиво массирует голову Николая, словно показывает место, на которое пришелся удар. Писателю до жути приятно, он почти не слышит слов мужчины, но интуитивно отвечает: - Да, но уже все прошло, Вы зря волнуетесь. Гуро действительно переживает за его состояние, а сам Гоголь благополучно утаивает о том, что шея его, однако, еще ноет. - Вы заставили меня недурно поволноваться, - скорее себе, чем ему говорит Яков, нехотя убирая руку от молодого человека, а потом вдруг лукаво улыбается и добавляет, - даже не одного меня, на самом деле. - Что? - в недоумении хмурится Николай, подняв на мужчину озадаченный взгляд. Гуро ухмыляется, наблюдая за тем, как зрачки мальчика увеличиваются от интереса. - Елизавета Данишевская приезжала проведать Вас. Она была крайне возбуждена случившимся, переживала за Вас, как за родного. Слова следователя ввергли писаря в краску. Он глупо улыбается, вновь уходя от взгляда. - Да, она… весьма любезна, - мямлит он, облизывая пересохшие губы. Говорить о Лизе с Яковом Петровичем было почему-то неудобно. Гоголь боялся, что он может это неправильно понять, а попадать в неловкое щекотливое положение юноша терпеть не мог. К тому же, не о Лизе он грезит уж сколько времени, а признаться не решается, робеет, как ребенок, перед Гуро. Знал бы он, что того заводит это еще пуще. - Признаться, я не ожидал, что Вы способны за такое короткое время найти друзей. К тому же, таких миловидных, - Яков не знает, зачем подкалывает мальчика, но ему это определенно нравится. Гоголь становится вдвойне очаровательным в такие моменты, что здорово веселит. - Алексею повезло с супругой, это правда, - как бы мягко намекает Коля, что не претендует на расположение Данишевской. - Безусловно, - улыбается в ответ Гуро. Он задумчиво смотрит на писаря, который все так же сидит в одеяле, хотя уже давно согрелся и теперь от огня и тяжелого хлопка становилось жарко, но раскрыться ему словно что-то мешает. Яков Петрович изящно обходит кресло Николая, проведя ладонью по корешку спинки, и подходит к книжному шкафу. - Что же с Вами приключилось у той мельницы, душа моя? - как бы невзначай интересуется мужчина, даже не смотря на молодого человека, делая вид, что разглядывает кожаные переплеты. Писатель явно замешкался, отвечать на этот вопрос хотелось меньше всего сейчас, но Гуро все еще ждал, поэтому, собравшись духом, Гоголь бегло проговаривает: - Просто обморок. Со мной такое случается, Вы знаете. - С лошади упали, - чуть ли не перебивает Яков. И это не вопрос, а четкое утверждения, опровергать которое сейчас было бы глупо. Юноше остается только удивиться и широко раскрыть глаза. - Как Вы..? - Это неважно, - отмахивается следователь. - Почему Вы не говорили, что не умеете ездить верхом? Писарь растерянно пожимает плечами. - Вы не спрашивали… Да и до этого ли Вам? - В наше время это так же необходимо, как уметь говорить или дышать. Этому даже крестьян еще с малолетства обучают. Яков Петрович вновь ухмыляется. Он несколько секунд внимательно рассматривает юношу, а потом немного отворачивает голову, загадочно улыбаясь, пока Николай краснеет от неловкости, и уверенно заявляет: - Что ж, почему бы и нет? Так и быть, Николай Васильевич, я научу Вас этому нехитрому делу, коль не смогли научить Ваши родители. Сказать то, что писатель поражен - это ничего не сказать. Он почти вскакивает на ноги и произносит удивленное «ах!». Внутри себя он, конечно, рад, что следователь обращает на него внимание, но с другой стороны ему жутко неудобно. - Что вы, я не хочу отвлекать Вас от работы… - поспешно завозражал он, но мужчина жестом руки заставил его замолчать. - Это мое решение, - твердо отчеканил он, - да и верховая езда всегда в жизни пригодится, или Вы желаете дальше падать с лошади, пока, наконец, не убьетесь? Писатель не нашел, что ответить. Он уже был согласен на все лишь бы быть рядом с Яковом. Да и разве возможно противостоять такому энтузиазму? - Что, прямо сейчас? - как-то глупо спрашивает Гоголь. Гуро по-доброму рассмеялся. - Нет, - ответил он, - сейчас Вы поешьте, примите ванну, переоденьтесь, а к шести уже подходите на поле за постоялым двором.       Еще никуда в своей жизни Николай Васильевич не шел с таким рвением и желанием. Он жаждал этого урока, как младенец жаждет молока. И от боли в суставах после неудачного падения уже почти ничего не осталось, радостное чувство в душе заглушало все недуги. Слуга Яким впредь не повторил своей ошибки и на этот раз подробно расспросил своего барина, куда тот собрался опять. Гоголь ушел от ответа, выдав что-то вроде «нужно отойти по делу». На самом же деле его прямо-таки распирало от счастья. Это сразу заметил Яков Петрович, как только завидел писаря на горизонте. Мужчина дружелюбно ему улыбнулся и выпрямился, словно пытаясь показаться во всей красе. Погода стояла хмурая, вот-вот грозился полить дождь, небо затянуло серыми мрачными тучами, а ветер неприятно бил по щекам, но ничто из этого не помешало ни следователю, ни Николаю насладиться этим моментом, проникнуться сладким предвкушением.       Уже вторым делом писатель заметил двух породистых лошадей рядом с Гуро, который крепко удерживал их за поводья. Один стройный, сильный здоровый жеребец с блестящей черной гривой, вытянутой мордой, глазами, похожими на спелые орехи и идеально начищенными копытами. Он стоял гордо, свысока наблюдая за подошедшим Колей и слегка размахивая длинным волнистым хвостом из стороны в сторону. Вторая, что стояла слева, была белоснежной кобылой с короткой расчесанной гривой, морда ее была более овальная, но такая же точеная. Эта лошадь явно уступала по телосложению своему сородичу. На ней и на жеребце были надеты абсолютно одинаковые кожаные седла и зацеплены были абсолютно одинаковые поводья. Было видно, что Яков Петрович умеет обращаться с этими животными, так как ни одно из них не ступило ни шагу без его разрешения. Черный конь только возмущенно фыркнул, а белая стояла покорно, почти неподвижно, анализируя обстановку. - Этих ребят нам любезно одолжил Александр Христофорович из своей конюшни, - пояснил следователь, пока писатель с интересом рассматривал лошадей. - Он сказал, что эти самые спокойные. Гоголь молча кивает, не замечая на себе изучающего взгляда карих глаз. - Николай Васильевич, как Вы думаете, почему у Вас никогда не получалось ездить верхом? Писарь опускает взор и рассеяно пожимает плечами, с задумчивым видом разглядывая свою обувь. - Не знаю, Яков Петрович, - отвечает он немного грустно. - Духу как-то не хватало.       И это правда. Сколько себя помнит, Коля никогда не преуспевал в чем-то, что связано с физической нагрузкой. Да и не интересно особо ему это было. В детстве он много читал, да писал. Научился правописанию раньше, чем другие дети. А вот лошади… они как-то не принимали его, один раз в детстве кобыла даже укусила мальчика за локоть, когда тот пришел покормить ее. А долго усидеть в седле и вовсе не представлялось возможным. Теоретически Гоголь, конечно, знал, за что нужно держаться, как поставить ноги, как выпрямить спину, но на практике каждый раз терпел неудачу. И уж не думал он, что когда-то возьмется за это дело вновь, и, если честно, не верил в успех такой затеи, но отказать Якову Петровичу было бы непростительно для Николая. - Значит, сейчас хватит, - уверенно заявил мужчина. - Выберете себе скакуна, душа моя. Писатель еще раз осмотрел животных. На самом деле, он сделал выбор еще когда только пришел сюда и менять его не намеревался. - Эта, - юноша положил ладонь на морду белой кобылы и та на удивление послушно поддалась под его руку. Гуро ухмыльнулся и кивнул. Почему-то он не сомневался в этом выборе. Пожалуй, он согласится с тем, что эта коняшка подходит ему больше. Покладистая, ласковая, но крепкая, как и сам Николай. Яков быстро обошел молодого человека и остановился около второго коня. - Хорошо. Сначала нужно дать животному привыкнуть к наезднику, одобрить его, так сказать. Вот, подкормите ее, - Гуро протянул своему новоиспеченному ученику небольшое зеленое яблоко, явно выращенное на здешних деревьях. Коля без лишних вопросов берет его и протягивает кобыле. - Положите на ладонь, не нужно совать пальцы ей в рот, - делает замечание мужчина и Гоголь тут же спешит исправиться. Он кладет яблоко на широко раскрытую ладонь и лошадь сразу зацепляет его губами, и через секунду слышится аппетитный хруст. Это приводит Николая в полнейший восторг. Он, как ребенок, радуется такой мелочи, и это заставляет Якова невольно улыбаться. Какой же все-таки он милый, этот мальчик…       Далее Гуро велит приласкать кобылу, и сам показывает на примере, как именно. Бледная рука на белоснежной шерсти кажется еще белее, почти сливается, но молодой человек предпочел не зацикливаться на этом.       Все это время следователь внимательно следит за ним, и не столько затем, чтобы убедиться, что юноша делает все правильно, сколько затем, чтобы полюбоваться мальчиком, его искренней улыбкой, которую писарь показывает так редко. Хочется, чтобы этот человек улыбался чаще, и Яков готов хоть каждый день просить у Бинха коня, лишь бы всегда видеть эту улыбку. - Прелюдия окончена, теперь необходимо взобраться в седло, - говорит мужчина. Не дожидаясь никакого ответа, он подходит к писарю за спину и указывает в затылок, - встаньте прямо, вот так… хорошо, а теперь ставьте левую ногу в стремя, - Гуро терпеливо ждет, когда юноша все сделает, как он сказал и продолжает, - крепко возьмитесь за поводья, покороче… да, правильно. И сейчас Вы оттолкнетесь от земли правой ногой, упираясь левой об стремя, после чего Вы перекинете правую ногу на ту сторону седла. Не бойтесь, я Вас подстрахую, - Яков хватает писателя под левое бедро, и Николай чудом сдерживает удивленный вскрик. Это прикосновение кажется слишком интимным, несмотря на то, что должно служить в помощь. По всей ноге, а затем и по телу пробегают мурашки, и юноша буквально забывает все, что сказали ему секунду назад. - На счет «три», - произносит Гуро, - раз, два… три!       Коля машинально отталкивает ногу, но не слишком удачно. Левая стопа тут же соскальзывает со стремени, а ладони отпускают поводья. Молодой человек летит спиной вниз, и, когда он уже приготовился столкнуться с твердой землей, его вовремя ловят чужие руки, и голова писаря ложится не на жесткую траву, а на плечо Якова Петровича, и правая рука обхватывает его за шею.       Писатель даже испугаться не успел, но сердцебиение его заметно участилось. Он растерянно уставился на следователя, который, в свою очередь, выглядел весьма спокойно, словно ждал подобного казуса. Крепко прижимая мальчишку, он смотрел в его голубые глаза, а потом вдруг тепло улыбнулся. - Душа моя, нужно встать в стремя на половину стопы, а Вы встали на носок, - без упрека, даже как-то нежно сказал он притихшему Гоголю. Если бы тот мог сейчас думать, он бы подумал о том, какое же красивое лицо у этого мужчины, четкие выразительные линии, острый профиль, с ума сойти можно. А эти глаза… глубокие манящие, бездна, из которой Николай, пожалуй не хотел бы выбираться. От рук Гуро исходило приятное тепло, молодой человек чувствовал, как оно разливается по его телу, впитывается в кожу, а еще он чувствовал силу. С какой легкостью следователь удерживал на весу мальчишку, словно тот был соломенной куклой, а не человеком. Яков Петрович подхватывает писаря обеими руками и приземляет его на ноги, как бы невзначай задерживая руку на его талии. - Попробуем еще раз, - предлагает он и разворачивает Колю обратно к лошади.       Гоголь понимает, что нужно собраться, нельзя больше допустить такую глупость. И действительно, во второй раз все происходит намного удачнее и мальчик наконец оказывается в седле, но легкий мандраж его еще не отпускал. Следователь дает несколько коротких указаний, как держать ноги и руки, чтобы лошадь не смогла скинуть всадника, а затем, убедившись, что Николай уверенно сидит верхом, он подходит к своему коню и без особых усилий взбирается на него. - Поймите, Коленька, - ласково говорил мужчина, - они чувствуют все то же самое, что и мы. И ведут себя так же, поэтому, находясь в седле, нужно оставаться спокойным при любых обстоятельствах. Та кобыла чувствовала Ваш страх, поэтому и выбилась из-под контроля. Помните, лошадью управляете Вы, и только от Вас зависит, как она поступит в следующую секунду.       Писарь слушал не слова, слушал голос, мягкий, обволакивающий. Особенно приятно было улавливать в нем заботу, самую настоящую, неподдельную. Юноша словно улетал к облакам, когда слышал его, забывал обо всем, а что-то внутри оживало и просило, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Всего его писательского таланта не хватит, чтобы описать эти чувства. Нет, такое не рассказать…       Они катались вместе около получаса. У Гоголя стало получаться ладить с лошадью, даже управлять ею. Еще очень примитивно, но уже куда лучше, чем он умел до этого. Яков Петрович был отличным учителем, подробно объяснял каждый шаг, показывал на своем примере, как правильно надо делать и терпеливо сносил глупые ошибки Николая. И все это сопровождалось отборной похвалой и комплиментами, что смущало писаря, но в то же время бросало в дикую эйфорию. Следователь умел ухаживать и красиво говорить, порой юноша даже завидовал его красноречию. Он по-настоящему восхищался этим человеком, каждым его движением, вздохом, изо дня в день он открывал в нем что-то новое, что и делало Якова Петровича в его глазах идеальным. Вдруг в один момент мужчина слазит со своего коня и крепко удерживает его за уздечку. Писарь в непонимании. - Урок окончен? - спрашивает он. Гуро добродушно улыбается в ответ. - Тесак! - громко зовет он. Гоголь даже не увидел, откуда именно появился местный парень в огромной немного нелепой шляпе. Он бросает беглый взгляд на молодого человека, и со всем вниманием смотрит на Якова. - Будь добр, отведи жеребца в конюшню, кобылу я верну сам чуть позже, - просит он. Помощник полицмейстера без лишних вопросов хватается за повод, и в следующее мгновение Николай наблюдает, как он уходит все дальше, в сторону гостиного двора. Николай Васильевич молчит все это время, но когда облик Тесака полностью скрывается из виду, он решается на осторожный вопрос: - Зачем это, Яков Петрович? Гуро вновь лишь улыбается вместо ответа, а потом подходит к лошади, на которой все еще восседает писарь и проговаривает: - Подвиньтесь-ка, душа моя.       Юноша не успевает ничего понять, одним резким движением мужчина ухватывается за седло и беззвучно опускается прямо за спиной мальчика. Проходит около трех секунд прежде, чем Гоголь понимает, что между ними нет ни миллиметра пространства, а руки следователя придерживают его за талию, несильно, но достаточно, чтобы осознать, что он знает, что делает и вовсе не думает прекращать. От волнения у Коли появляется жар, то есть кожа его, конечно, осталась все такой же прохладной, но вот внутри… внутри все пылало. Он почти слышал, как бежит кровь по бледным венам. - Вы снова напряглись. Лошадь реагирует на Ваше состояние, помните? - в самое ухо писателю прошептал Гуро. И вновь по телу юноши разбегаются мурашки. - И-извините… - не своим голосом отвечает он и машинально слегка прогибается в спине. Якову нравится такая реакция, он замечает, как Гоголь пытается сжать ноги, но из-за понятных причин сделать это у него не получается, только слегка приподнять. Мужчина плавно скользит правой рукой к бедру Коли, левой продолжая держать за талию. Писатель кусает губы, чтобы не издать томительного стона. Он пленительно смотрит, как чужая ладонь, одетая в черную кожаную перчатку, поглаживает его ногу. И молодой человек хочет отвернуться от стыда, но Гуро, словно прочитав его мысли, аккуратно, но настойчиво перехватывает пальцами подбородок писаря и поворачивает его голову к себе. Мальчик чувствует его дыхание на своих губах и уж было собрался приоткрыть рот для, как ему казалось, неизбежного поцелуя, как Яков Петрович вдруг произносит: - Быть может, Вы не лучший наездник, но душу мою Вы оседлали весьма умело. И больше слов не нужно. Гуро льнет к тонким чуть дрожащим губам, наконец, забирая то, что принадлежит ему по праву.