Голод

Первое, что Леви сделал, вернувшись в Штаб — это принял душ. Эрвин мог подождать, а дорожная пыль и липкий пот, стекающий вдоль позвоночника, — нет. Подогреть воду не хватило времени, так что Леви, раздевшись и собравшись с духом, одним выверенным шагом ступил под ледяные струи. Затем, привыкнув к низкой температуре, запрокинул голову и зажмурил глаза. Прекрасно. Просто прекрасно. Дневная усталость, свинцом наливавшая до этого момента тело, утекала в слив вместе с водой. На ее место пришло другое чувство — пресловутый голод, который Леви старался не замечать вот как уже несколько месяцев, и который, к сожалению, никак нельзя было утолить похлебкой или картофельной запеканкой из столовой. Командирский кабинет оказался пуст, а это означало только одно: Эрвин находился в своих личных покоях. Перед дверью Леви на секунду замешкался: стоило ли стучать? Хотя, что такого мог делать Эрвин? Небось снова с загадочно-задумчивой миной пялился в окно или, сгорбившись, корпел над книгами. Леви нравилось думать, что он единственный знает Эрвина как облупленного. — Это я, — оповестил он, приоткрывая дверь. — Леви? Эрвин, как и предполагалось, стоял у окна, заложив руку за спину. Пустой рукав безвольно висел вдоль тела. Узкая полоса лунного света недвижно притаилась на полу. — Не спишь? — Как видишь. Только приехал? — поинтересовался Эрвин и сделал несколько шагов вперед. Он выглядел изможденнее обычного — лицо осунулось, а гладко выбритые щеки запали. Леви давно заметил, что после потери руки Эрвин был совсем не в форме. Даже теперь, когда его выписали из лазарета, и он снова мог выполнять привычную работу, скованная походка, неуверенные движения и его скупые речи — все кричало о том, что внутри Эрвина что-то сломалось. По крайней мере, Леви прекрасно видел это. — Да, — подтвердил он и тут же продолжил: — Насчет Эрена и Хистории… Присутствие Эрвина давило и мешало сосредоточиться, а непонятно чем вызванное желание, зародившееся еще в душевой, томило все существо. Хотелось разом покончить со всем этим — выкорчевать плотскую слабость, отделить себя — циничного, невозмутимого и неподкупного — от этого презренного животного инстинкта. Может, стоило хотя бы раз в угоду глупому телу наплевать на собственные принципы и сходить в бордель. Хотя Леви смутно мог себе представить, что получил бы от похода в подобное заведение хоть какое-то удовольствие. — У тебя волосы мокрые, — внезапно сказал Эрвин, как только устный рапорт о тренировках Эрена подошел к концу. Леви чертыхнулся и отпрянул от протянувшейся к нему руки — единственной руки. Неужели он так предсказуем? Неужели Эрвин угадал терзавшие его непристойные мысли, как только Леви переступил порог? Почему из всех людей за Стенами, то нечаянное и неловкое столкновение в душевой несколько месяцев назад произошло именно с ними? И почему все это вылилось в такие отношения, что теперь Эрвин, если только захочет, мог позволить себе вот так протянуть руку в поисках прикосновения? Нет. Леви запретил себе вспоминать о том, как это случилось в первый раз. — Не смей, — угрожающе прошептал Леви и оскалился. У них был негласный договор: кто-то всегда должен был сопротивляться — дань моральному кодексу и собственным устоям. Сегодня, кажется, была его очередь. — Ладно, — Эрвин нехотя опустил руку. Господи, лучше бы Эрвин, не слушая никаких показных возражений, просто заткнул Леви рот. Желательно не чем иным, как своим ртом. — Меня просто раздражают капли воды. — Что? — Капли воды у тебя на виске. На правом. Леви потянулся пальцами к виску — он действительно не потрудился вытереть волосы, так что вода стекала с кончиков на лицо. В горле вмиг пересохло — ужасно хотелось пить. Сейчас он бы одним глотком осушил стакан воды. Или вина. Храбрость не помешала бы. — Тебя легко отвлечь, — небрежно изрек Леви и несколько раз тряхнул головой. Мелкие капли разлетелись в разные стороны. — Сегодня — да. — И что это должно значить? — Леви впился в Эрвина взглядом в надежде, что тот внемлет немой малодушной просьбе: боже, скажи уже что-нибудь, это невыносимо. А лучше, сделай. Пусть Эрвин развеет наконец это загустевшее в комнате напряжение — Леви казалось, он намертво прирос к полу. Сдвинуться с места сейчас было бы такой же непростой задачкой, как и вспороть шею Женской Особи. — Ты знаешь. — Потуши свечу, — приказал Леви и тут же прикусил язык. Он никогда не позволял себе такие повелительные интонации в разговорах с Эрвином, но сейчас одним «ты знаешь» тот сам подвел черту под сухим обсуждением рабочих вопросов и потревожил глубокие воды, из недр которых на поверхность выплывали их общие демоны. Зловещая тишина, которая вобрала в себя и шумное дыхание Леви, и звук шагов Эрвина до стола и обратно, и стрекот цикад за окном, сковала все тело. Леви больше ничего не слышал — только чувствовал: руку Эрвина у себя на пояснице, забирающиеся под ремень пальцы и теплые потрескавшиеся губы, беспорядочно мажущие по его лицу. — Сними, — прошептал Леви Эрвину в самое ухо, как только они очутились на кровати. — Что? — Рубашку сними. И ботинки. Давай же. — Сейчас. Спать с Эрвином Смитом — это даже звучало странно. В который раз они делали это? В третий? Четвертый? Леви уже сбился со счета. — Тише, — попросил он, когда Эрвин, припавший влажным от пота лбом к его плечу, в голос застонал. Леви не удержался от усмешки: кто бы мог подумать, что застегнутый на все пуговицы и такой бесстрастный в повседневной жизни Эрвин на поверку окажется таким шумным в постели? Леви постоянно приходилось напоминать тому, где они находились, чем занимались, и что даже у стен здесь есть уши. — У тебя никого не было с того раза? — перемежая слова с поверхностными вдохами, спросил Эрвин, после чего слегка приподнял голову, наградив Леви выразительным взглядом исподлобья. В нем было что-то неудержимое и плотоядное. — Нет, — отозвался Леви и продолжил быстро двигать рукой по длине обоих членов. — Ужасно хотелось трахаться. Думал, сдохну. — Да, — невнятно пробормотал Эрвин. — Мне тоже. — Может, поможешь? — А надо? У тебя неплохо выходит. — Заткнись и помоги мне кончить. — Смени тон, — Эрвин грубо поцеловал его в шею, больно прикусил мочку уха и затем, глубоко втягивая воздух, повел носом вдоль линии подбородка. — Да-а-а, — протянул Леви и проглотил стон, когда пальцы Эрвина начали ласкать его яйца. Снова. Почему это происходило с ними снова и снова? На пике, когда оттягивать оргазм представлялось уже невозможным, Леви затрясся всем телом, изо всех сил стиснул зубы, чтобы не проронить ни звука, и где-то на грани сознания почувствовал, как Эрвин прикоснулся губами к его виску — на этот раз там блестели капли пота. На душе сразу сделалось муторно, а досада на свою несдержанность заскреблась где-то в груди. Одно было хорошо — тело насытилось, а голод утолился. В конце концов, ведь в нем все дело — в голоде. Только в нем.