Зависимость

Миша считает таблетки. Их шестьдесят. Он строит гримасу, когда находит глазами количество пилюль на этикетке. Пересчитывает на всякий случай с некой надеждой. Да, все верно, шестьдесят, аптекари и их точность никогда не подводят. Он ссыпает капсулы обратно в пузырек, прокручивает крышку до упора. Шестьдесят. Даня купил этот пузырек неделю назад. Ему прописали по две таблетки в день. Не нужно быть сверхразумом, чтобы прикинуть необходимую цифру в уме. Но их шестьдесят. Миша шумно втягивает воздух, когда прячет пластик в шкаф. Выходит, Лиза была права: Дане нравится быть больным, вину и слабость изобразить проще, чем реально сделать пару шагов к выздоровлению. Он целует Мишу в щеку и закрывает за ним дверь. Пару минут назад его предупредили, что вернутся к шести, а значит ждать раньше восьми бесполезно. Он топает в ванную, — мерзкие пушистые тапочки скользят по линолеуму, — открывает там заветный шкафчик, отодвигает в сторону гели и пены для бритья, достает маленькую упаковку, внутри которой прячется его облегчение. Он опускает крышку унитаза, тут же плюхаясь сверху, достает трясущимися пальцами лезвие, аккуратно сжимает кончиками пальцев до первых капель крови, вдыхает и выдыхает ртом, когда замысел воплощается. Пока этого достаточно. Он еще ни разу не резался специально, но с каждым таким разом он чувствует, как ходит по самому краю. В любом случае, едва ли кто-нибудь заметит его шрамы, стоит ему сорваться. Миша уже давно отказывается видеть его голым, предпочитая короткие перепихи под покровом тьмы и одеял, родителям еще с незапамятных времен все равно, они слишком рады от того, что он больше не их забота, Дима никогда не задает ему лишних вопросов, а Лиза и вовсе хочет отнять Мишу. Даня легко мог бы спрятаться за длинными рукавами, сказать, что порезался случайно, готовя обед или ужин. Он издает что-то среднее между стоном и смехом, когда сильнее надавливает на лезвие, совсем не чувствуя физической боли, что обязательно должна сопровождать это действие. Даниил не знает, что его останавливает. Может, собственный канал. Может, привычка барахтаться до последнего. Порой он думает, что если бы понимал, тут же бы задушил в себе эти остатки самосохранения. Порой, хочет возвести их в культ и вернуться к тому, что Миша зовет нормой. Он фыркает. Норма. Миша любит это слово. «Дань, с тобой что-то не так, ты не в норме, не ври мне!», «Дань, пожалуйста, прими таблетки, то, что сейчас происходит совсем не нормально», «Дань, это что лезвия?! Зачем в доме лезвия?! Ты в норме?! Не поранился?». Но что есть эта пресловутая норма? Рэнделл как-то спрашивал у Миши, но тот лишь отшутился, сказал, что тот сам поймет, когда все наладится. Но он не хочет ждать, он жаждет объяснений прямо сейчас, ведь он не переходит грани. Впрочем, Мише давно уже стоило сказать, чего тот хочет от Рэнделла, чтобы он мог изобразить, притвориться, сыграть так, что комар носа не подточит, лишь бы его снова любили. Он делает глубокий вдох, — так, чтобы ребра начали предупреждающе ныть, — и выдыхает через рот. Лезвие моется в раковине, а затем возвращается в коробочку, которая, в свою очередь, прячется между пузырьками в шкафу. Он осторожно заклеивает пальцы пластырем, идет в спальню, где закутывается в кокон из одеяла и ставит будильник на без двадцати восемь, чтобы успеть избавиться от улик. Он знает, что обещал прийти к шести, но в итоге встретил Хованского, выпил с ним, а потом прошастал по улицам до десяти. Все что угодно, лишь бы не возвращаться в эту квартиру с холодным светом ламп и депрессивным Даней посередь светлых стен. О, он бы все отдал, чтобы его ожидал тот человек, которого он когда-то полюбил, а не это эфемерное пугало. Иногда он думает, что Лиза права, и с этим пора заканчивать, что ничего хорошего от этих отношений не получит ни один из них, что здорового в этом ни грамма, но потом он смотрит на Даню и все его внутренности сводит от щемящей жалости вперемешку с раздражением. Он прикладывает ключ к домофону, ждет, когда дверь пиликнет, тянет ее на себя. Даниил обнаруживается на диване, укутанный в одну из своих бесформенных мантий, поджавшим под себя ноги. Он смотрит что-то на ютубе. Мише хочется верить, что не «13 способов самоубиться так, чтобы всем вокруг стало невыносимо жить от вины и утраты». — Ты как? — задает он дежурное. Рэнделл пожимает плечами, демонстративно не отрываясь от экрана. Миша закатывает глаза. Плавали. Знаем. Он раздевается и уходит в спальню, ложится, кутаясь в одеяло, потому что в их квартире всегда холодно. Даниил приходит ближе к утру, утыкается ему в шею, шепотом просит прощения сам не понимая за что. Рэнделл ненавидит дни, когда Миша остается дома, потому что фальши в них столько, что хватит на Тихий Океан. Обычно они пытаются заниматься какими-то рутинными делами: готовят, смотрят кино по телеку, играют в игры, слушают чей-нибудь новый альбом. Все это так и кричит: смотрите, мы нормальные, никого из нас не пытаются вот уже месяц как обеспечить абонементом на поход в обитель белых халатов. Поэтому он испытывает какое-то злое удовлетворение, когда все рушит. — Что тебе опять не понравилось? — устало спрашивает Миша. Он уже три месяца не повышает на него голос. Даня поднимается с дивана и закрывается в любимом санузле, так как это единственное место, где на двери есть замок и подобие хоть какого-то уединения. Он не знает, что пошло не так в этот раз. Они смотрели какую-то комедию, которая очень впечатлила Мишу и совсем не зашла Рэнделлу. Совергон смеялся, и Даня залюбовался им, как в старые-добрые, а потом взгляд темных глаз остановился на его лице, и случись это пару месяцев назад, они бы точно начали целоваться, позабыв обо всем. Вместо этого Миша предложил переключить фильм, раз этот Дане не понравился. Он косится в сторону шкафа с лезвиями, прекрасно зная, что подобное нельзя делать на эмоциях и с Мишей через стенку. На его губах расцветает горькая усмешка. Интересно, Совергон уже нашел его тайник? Он не глупый, а это не первый раз, когда в их квартире прячутся острые предметы. Ему хочется верить, что тот хотя бы пытался. В дверь легонько стучат. — Дань, все хорошо? — спрашивают виновато. Даниил заверяет, что все отлично и он просто вспылил не подумав, что фильм редкостное дерьмо, давай посмотрим другой, а сам не может уместить в голове осознание, что Миша больше не спрашивает его, что с ним происходит. — Все по-старому? — спрашивает Лиза. Миша морщится. Он знает, что она начала этот разговор не для того, чтобы задеть или обидеть, но приятного все равно мало. — Ага. Сидит дома, предпочитая никуда не выходить, — равнодушно откликается Миша. Лиза неплохо его поддерживает во всем, что не касается Дани. — Он все еще отказывается принимать препараты? — скорее уточняет, чем спрашивает она. Миша кивает. Посчитать таблетки было ее идеей, поискать по дому лезвия — тоже. Она тяжело вздыхает, подаваясь вперед, чтобы положить свою ладонь на его локоть в знак поддержки. — Ты ведь понимаешь, что есть люди, которые не хотят помощи? И что тратить на них свое время в таком случае бесполезно? Миша едва сдерживается от того, чтобы стукнуть себя рукой по лбу. Конечно, как это он после сто одной лекции на эту тему и все еще не понял. — Лиз, — предупреждающе окликает он, скидывая чужую ладонь. Неред выглядит расстроенной. — Миша, — зовет она настойчиво. Он откидывается на спинку стула, принимаясь судорожно рыться в документах, лишь бы занять чем-то руки и глаза. — Ты все еще любишь его, — подытоживает она как-то совсем грустно. Он улыбается ей, нервно поправляя отросшую челку. — Хотел бы я не любить, — признается он жалобно. Он думает, что начать снимать новое видео хорошая идея ровно до того момента, пока не просматривает записанный материал. Это ужасно. Он ужасен. Задний план ужасен. Все ужасно. В итоге он сидит на полу рядом со штативом, в окружении проводов, и пытается не начать рвать на себе волосы, потому что он бездарное дерьмецо. Не удивительно, что подписчики на канале Миши и Лизы растут, а на его только падают. Он откладывает камеру и ноутбук в сторону, борясь с желанием как следует приложить их о пол, и идет на кухню. Там, в шкафчике для посуды, стоят таблетки, которые он твердо решил никогда не принимать. Капсулы бьются о стенки с глухим звуком, когда он трясет пузырек, почти сдаваясь. Его врач — идиот, потому что выписал колеса вместо витаминов. Он не болен. И не сумасшедший. У него просто не самая светлая полоса в жизни. Он не понимает, почему все вокруг не могут принять его таким, какой он есть, со всеми его пограничными настроениями. Чайник, что он ранее поставил, наконец-то пищит. От кипятка идет пар, а бокал тут же начинает кусать ладони, нагреваясь. Он улыбается, кухня наполняется ароматом мяты. Миша просыпается раньше возлюбленного впервые за последние пару недель, потому что он еще много месяцев назад перешел в ночной режим, предпочитая отсыпаться по утрам. Он любуется Даниилом, его спокойным лицом, хоть в уголках глаз и прослеживаются следы усталости: поза расслабленная, глаза закрыты, губы почти улыбаются. Он не сдерживается и оставляет поцелуй сначала на щеке, а потом на подбородке. — Доброе утро? — спрашивает Миша, когда Даня разлепляет веки. — Доброе, — сонно приветствуют его. Он улыбается. Если представить, что весь их мир ограничивается этой постелью, то можно забыть о последних месяцах кромешного уныния. — Не хотел тебя разбудить, — признается он виновато. Даниил в ответ фыркает, притягивая возлюбленного ближе. — Уже светло. Мне все равно уже пора вставать, — произносит он. Миша ластится под нежные и трепетные прикосновения. Он уже успел забыть, что они могут и так. — Ты решил поправить режим? — спрашивает он, целуя куда-то в шею. Рэнделл хихикает, пытаясь увернуться от щекотки, на что Миша принимается доставать его этим. Все заканчивается падением с кровати и ленивыми утренними поцелуями. — Нужно приниматься за дела, — в третий раз повторяет Миша. Даня одобрительно кивает, но с места не двигается. В мыслях у Совергона бьется только одно: пожалуйста, Рэн, не исчезай снова. Дима уговаривает его выйти из дома хотя бы до магазина. Даня не сильно пылает этой идеей, но то, что сидеть в четырех стенах одиннадцатый день подряд не выход, с неохотой признает. — Значит, ты наконец-то додумался снять видео для канала? — подстебывают его. Рэнделл кивает, решая уточнить, что в итоге ничего так и не вышло. — И о чем оно? — предпринимает новую попытку Дима. Даня недовольно вздыхает. — Как прошел позавчерашний стрим с Мишей? — переводит он тему уныло. Он упустил тот момент, когда все их разговоры с Димой начали так или иначе сводится к ютубу и Мише. Просто однажды он поймал себя на мысли, что, собственно, поговорить им больше и не о чем. Дима вопросительно смотрит на него: взгляд потерянный, на лице выражение немого испуга. Он замирает так всего на пару секунд, но и этого хватает, чтобы понять, что никакого стрима не было и в планах. — Ах, да! Точно! Забыл. Да неплохо. Посидели два часа, собрали тысячи четыре на каждого, — слишком бодро отвечает Малина. Даня выдавливает из себя улыбку. — И Миша снова шутил про свои гейские шуточки? — уточняет он, делая вид, что поверил. — А когда он их не шутит? — хмыкает Дима в ответ. Дальше они идут молча. Даня кутается в пальто, перекатывая мелочь в кармане. Обычно Миша более продуманный: всех друзей заранее предупреждает о необходимости навешать лапшу на уши своему парню. Рэнделл точно знает, что количество всех совместных с Малиной стримов нужно делить на три, с Лизой — на все шесть, а бухичи с Хованским — на два. Пару раз в этих играх разума умудрились засветиться даже Шмальц с Кузьмой, хотя от них он ожидал этого в последнюю очередь. Он борется с желанием достать телефон и напрямую спросить у Миши, где тот был на самом деле. Единственное, что его останавливает — это знание, что настоящий ответ он ни за что не получит. Совергон будет вилять и отнекиваться, со скоростью света придумывая отмазки одна краше другой, а потом, когда ему надоест оправдываться, просто переведет стрелки на Даню. Он вздыхает тяжелый осенний воздух. Наверняка, скоро начнутся первые морозы. Был ли его парень тогда с другим? Другой? Миша не хочет его вот уже вторую неделю, должна же этому быть причина? — Тебе что-нибудь нужно домой? — спрашивает Дима, вручая корзину ему в руки. Даниил пожимает плечами. Он не желает быть в этом магазине, не хочет ничего есть или пить, все, что ему нужно — это закутаться в свою черную мантию, занавесить шторы и спрятаться от всего мира под одеялом. На часах двенадцать ночи. Он сидит на кухне и страдает во всех возможных смыслах: сигареты кончились, а Даня уже пятый день не вылезает из постели, пялясь на окно, будто оно заговоренное. Он последний раз вздыхает холодный воздух и закрывает форточку, возвращаясь в их общую спальню. — Я волнуюсь, — признает он. Даня игнорирует. За окном несколько раз моргает уличный фонарь, а затем тухнет окончательно, погружая комнату в почти полный мрак. Теперь домофон придется открывать либо на ощупь, либо подсвечивая телефоном. — Это не нормально, — пробует он снова, — Нам нужно повторно сходить к врачу. Реакции ожидаемо не следует. Конечно, оконный проем куда интереснее человека, с которым ты не первый год вместе. — Мне жаль, что с тобой это происходит, — сдается он. Простынь находится в шкафу, а одеяло и подушку он забирает прямо из их кровати. Диван в зале ничем не хуже любого другого спального места в их квартире. Он не уверен, но, кажется, улавливает тихое «мне тоже», когда закрывает дверь, покидая комнату. В этот раз его не отпускает целую неделю. Он лежит тюленем посередь кровати и почти ни на что не реагирует. Миша переезжает на диван, а от отца два пропущенных. Вот и все, что ознаменовало его отсутствие. — Я рад, — вместо приветствия произносит Миша, явно прикусывая язык, чтобы не продолжить предложение. Даня пожимает плечами. Он тоже был бы рад, если бы был чуть более значим. — Нам необходимо сходить к доктору, — начинает Миша привычное. Рэнделл вздыхает. Почему его парень так желает видеть его больным? У него что, какой-то фетиш на это? — Я в порядке. Просто… — Нет! Не просто! — выходит из себя Миша, — Не просто, в том-то и проблема. Ты не пьешь таблетки. Отрицаешь депрессию. Прячешь лезвия в шкафу… Дань, это не нормально. Рэнделл всматривается в него около минуты, с трудом выигрывая этот бой глаза в глаза, а потом все же начинает смеяться. Все по сценарию. Снова и снова. — Что есть норма, Миш? — спрашивает он. Совергон фыркает. — То, что с тобой происходит точно не она, — произносит он. Даниил закатывает глаза, отсмеявшись. — Половина России так живет, — бросает он. — И половина России выходит в окно, не дожив до тридцати, это ты хочешь сказать? — парирует Миша. Рэнделл хмурится. Обычно на этом моменте кто-то из них шел на попятную и конфликт угасал сам собой. — Ну, если у нас половина России — это глупые подростки, которые считают любое волнение причиной для самоубийства… Миша хмурит брови, по обычаю хватается за переносицу, качает головой в разочаровании. — Погощу у Лизы. Наверное, вернусь, — говорит он совершенно спокойно, будто заранее знал, что они к этому когда-нибудь придут. Дане хочется его остановить, прижать к стене, схватить за волосы, чтобы до легкой боли, а потом целовать, целовать и целовать, пока все мысли об уходе не пропадут из его талантливой головы. Сидеть на кухне и гадать, вернется ли он, совсем не в топе его желаний. Вместо этого он зарывается в свои патлы и натягивает до боли. Миша не хочет его уже три недели, у него наверняка есть кто-то на стороне, с чего бы ему оставаться? Замок щелкает. Даниил встает и снова бредет в спальню. Ему никого не хочется видеть, но в тот же момент ему необходим кто-то поблизости, чтобы заверить, что это не всерьез и его Миша завтра же вернется. Он ведь вернется? Лиза укладывает его на диване, а себе раскладывает кресло. Он знает, что ей неудобно, но на все его предложения поменяться местами отвечают отказом. Утром она делает ему успокаивающий чай, запрещая пить кофе, и всем своим видом показывает, что готова слушать. — Все неправильно… — начинает он, тут же спотыкаясь, — Разве он сам не должен понимать, что с ним что-то не так? Лиза вздыхает как-то устало. — Возможно, он боится. Миша хмыкает. Больше он на это не купится. — Людей, которые желают ему только добра? — спрашивает он взвинчено. Лиза отворачивается к шкафам, принимаясь греметь посудой, выигрывая время. — Я не знаю, что у него на уме, Миш. Все, что я могу — это давать советы, — вздыхает она. Совергон падает носом в стол, выдыхая на грани воя. Угораздило же его. — Думаешь, на сто седьмой раз что-то изменится? — спрашивает он. Лиза садится рядом, удобнее устраивается на табуретке, размешивает сахар в чае, стуча ложкой о стенки бокала. — Не знаю, — просто говорит она. Наверное, в этом и есть вся истина. Никто не знает, чем это закончится, но все понимают, что окончание близко: тучи сгущаются, напряжение нарастает. Он выпрямляется. — Я не могу его бросить, — признается Миша. Лиза с готовностью кивает, прекрасно понимая. — Но и помочь ты ему не сможешь, пока он сам этого не захочет. Они ходят по кругу. Он талдычит об одном, а Лиза о другом. С Даней так же. Это похоже на попытку пройти сквозь стену: глупо и болезненно одновременно. — Что если он изменится? — спрашивает он, прекрасно зная, каким будет последующий ответ. Лиза устало ставит пустой бокал на стол. — Когда, Миш? Ты и так уже четыре месяца его на себе тащишь! И тут бы ему задуматься или хотя бы возразить, но глубоко в душе он знает ответ, верит, что утверждение Лизы верно. Даня никогда не изменится. Быть больным ему попросту удобно. Миша не возвращается на следующий день. И на следующий после следующего тоже. Рэнделл пару раз набирает ему, но получает лишь гудки до упора в равнодушный женский голос, после чего переходит на смс, но и там все не так, как хотелось бы. К третьему дню он превращается в сталкера и мониторит все социальные сети Миши, которые может вспомнить. Судя по всему, он действительно с Лизой, ест шоколадные конфеты и запивает их водкой. В квартире, между тем, наконец-то дают отопление, но особой радости никто от этого не испытывает, ибо лучше уж ледяное царство, чем никакое. На вторую неделю он просит Диму узнать, как там без него Миша, потому что такое у них впервые. Малинов заверяет, что с Совергоном все хорошо, Лиза о нем заботится, а сам Даня получает короткое «Я в порядке. Лучше себя береги» на телефон. Он чувствует иррациональное желание долго вымаливать прощение перед Мишей и порвать на кусочки Неред. Одиннадцатым днем он стоит на крыше и думает, что броситься вниз не такая уж плохая идея. Почему нет? Это решит все их проблемы разом: боль в его груди исчезнет, Миша станет свободным, Диме не нужно будет начинать день с убеждения, что он еще жив, а Лиза подавится своей победой. Все вздохнут с облегчением! Его ладони без перчаток мерзнут от холодной железной ограды, но это ничего, он почти не замечает. Вся проблема в том, что он сам лишил себя всего хорошего, что было в жизни. Он сам свел общение с Димой к нулю, сам превратил Лизу во врага, сам отшил Мишу, разрушив все, что они так долго строили. Как ни посмотри, а везде он облажался. С девятого этажа мир внизу кажется странным и причудливым, в то, что он может быть его частью абсолютно не верится. Мишин уход стал своего рода концом. Он единственный оставался рядом до последнего, но Даня умудрился и его отправить прочь в ответ на заботу. Он делает глубокий вдох, в попытке не заплакать от жалости к себе. В горле жжет, глаза щиплет, вздохнуть носом почти невозможно. Даня знает, что покайся он во всех грехах, согласись идти на поводу у Миши, и все вернется на круги своя. Миша снова будет в их постели, на их общей кухне, за дурацкой приставкой, под боком, согревая, на их диване. Он так хочет этого. Он прекрасно знает, что Мише без него только лучше. Он лезет в карман за почти почившей пачкой сигарет, кое-как успокоившись. Миша оставил ее на подоконнике. Возможно, забыл, возможно, хотел использовать, как предлог вернуться в любой момент. Он помнит, как Лиза уверенно говорила, что Даня причиняет Мише лишь боль. На все обвинения он лишь понуро кивал головой, даже не пытаясь защищаться. Она и правда молодец, первой это увидела. Он тушит сигарету о перила и собирается вернуться домой, совершенно не представляя, как жить дальше. В его памяти отчетливо сохраняется, как он открывает дверь чердака, как ставит ногу на первую ступеньку для спуска, а в следующую секунду уже оказывается стоящим на краю крыши. Его знобит, из горла вырываются лишь всхлипы. Он пятится назад, тут же спотыкается обо что-то, падает, больно ушибив правый бок, отползает назад на коленях. Всего его раздирают надвое две мысли: «Прыгай!» и «Беги!». По итогу он падает на середине лестницы, подтягивает колени к груди и начинает реветь, как младенец, наконец-то замечая ту пропасть, что в нем видели абсолютно все. Он возвращается спустя три недели за вещами. Ведомый надеждой, он открывает шкафчик с лекарствами. Количество пузырьков там с прошлого раза увеличилось почти вдвое. Он пытается вчитаться в названия, понять хотя бы основное действие, но быстро сдается. Ради интереса он решает посчитать капсулы в том, самом первом пузырьке. Их на десяток меньше шестидесяти.