пахнет морем

      - ало

- ало

      - видишь, ветер?

- ну и что?

      - посмотри в окно!

- ну и что?

      - а вчера было солнце..

- ну и что?

      - зачем ты все время говоришь одно и то же?

- а я автоответчик.

Донхек не тратит времени на приветствия. Он набрасывается сразу, прямо с порога, едва закрыв за Минхеном дверь. Стягивает свитер, цепляется двумя руками за волосы, кусает чужие губы. Оба ждали слишком долго, чтобы отвлекаться на прелюдии. Минхен хватает Донхека под бедра и несет в комнату. Кровать чуть скрипнула, звенит пряжка, раздается шорох и шумное дыхание. - Скучал? - Донхек смотрит снизу блестящими, маслянистыми от желания глазами. Дурацкий вопрос. У Минхена подрагивают пальцы, и сердце ломится из-под ребер, а Донхек спрашивает скучал ли он. Сколько они не виделись? Две недели? Больше? - Да. Скучал до боли в солнечном сплетении, до почти осязаемого одиночества, до бессонных полнолуний и дрочки в общественном туалете. Очень сильно скучал. Донхек судорожно выпутывается из домашней футболки, одновременно пытаясь дотянуться до минхеновых губ. На шее знакомая цепочка — он закусывает ее вместе с кожей между ключицами, чувствуя металл на языке, и пьянеет. Когда Минхен вводит сначала пальцы, Донхек бормочет неразборчивое «идиот, не надо». Минхен вспоминает — правда, не надо. Все вспоминает, но так хочет забыть. И быть единственным. Донхек принимает его высоким тягучим стоном, хмурит брови и сминает пальцами простынь. У него на губах ранки, а плечи покрыты паутиной синих вен. Минхен обхватывает одной рукой узкую взмокшую талию, другой сжимает бедро и каждым движением хочет проникнуть глубже, хочет поделиться своей тоской, жгучей болью, насытиться короткими минутами невозможной для них двоих влюбленности. Минхен хочет раскрасить кожу под кадыком темно-винными упавшими лепестками, но лишь касается кончиком языка, целует подбородок, впитывает запах цитрусового геля для душа и едва уловимого сигаретного дыма (хотя Донхек вообще-то не курит). Где-то завизжала сигнализация, а Минхен только сейчас заметил, как Донхек похудел. Его запястья, кажется, хрустнут и потрескаются от неосторожного касания, а ребра вот-вот взрежут кожу изнутри. Минхен приостанавливается, толкается медленно и аккуратно (боится сломать, как дорогую хрупкую куклу), а Донхек скулит, раздвигает свои исхудавшие бедра шире и сам насаживается, вплотную прижимаясь к чужой влажной груди. Ему не нужно бережно, он любит грубость, даже боль немного, но чувства Минхена — ласковые, бархатные. Итальянская лирика сороковых. Он тонет в этой минуте. Той, в которой ничего, кроме бесконечного мира и двоих в темной комнате. Когда каждое слово — раскрытая душа, каждый взгляд — насквозь, каждый вдох — только с ним. И до любой мечты легко дотянуться рукой, потрогать, ощутить ее свежее безоблачное дыхание. Последние беспорядочные движения, два протяжных стона почти в унисон, и тело наливается теплой истомой, как патокой. Минхен еще окутан прозрачной негой наслаждения, чуть улыбается, прислоняется спиной к стене и расслабленно разглядывает донхеково бледное лицо. Времени осталось совсем мало, отведенные на двоих считанные минуты кончаются. Донхек медленно поднимается, надевает джинсы и подходит к окну. Свет от фонаря обводит тонким контуром острые лопатки и выступающие позвонки. Он как восковая фигура в музее — лишь копия самого себя, безжизненный и хрупкий. Донхек оборачивается — пустой, бескровный. Бросает отчужденный взгляд куда-то сквозь Минхена. - Уходи. Конечно. Никто не обещал, что все изменится. Минхен давно запретил себе надеяться на что-то, потому что без толку. Но как приговоренный к казни до последнего надеется на чудо, надевая на шею петлю, так и Минхен совершенно глупо и бессмысленно надеется быть одним единственным. Нужно притворяться, любить тихо, украдкой; наблюдать, как обнимает не тебя, не тебе улыбается и шепчет что-то на ухо, не с тобой (не)спит ночами. Снова и снова. Минхен ловит уходящего из комнаты Донхека за худое плечо и притягивает к себе, целует где-то под бровью, двумя руками обхватывает шею и замирает, прижавшись губами к виску. - Еще чуть-чуть. Позволь мне. Донхек поднимает глаза, смотрит отчаянно - «ты же знаешь, нам нельзя», и касается губами холодной цепочки. ** Мир бесконечный - проблемы людей теряются в его вечности; они ничтожны перед обилием слов, жестов, шагов, мыслей. По сути, сам человек — мелочь, временный пустяк среди нерушимого бессмертия. Но люди — спешащие в разные стороны букашки — строят свои города, поклоняются придуманным идолам, создают себе проблемы, чтобы мучиться, плакать, рвать на себе волосы от мнимой безысходности. Минхен где-то услышал довольно мудрые слова: эмоции — катализаторы жизни. Они ускоряют прожитые нами минуты. В то же время, людям, игнорирующим эмоции, легче удается жить. Они действуют по принципам, которые создали себе сами. Они не счастливы, не несчастны. Они просто живут. Также, как другие. Разница только в том, что их не ограничивают внезапные перемены настроения; их не задеть случайно брошенной фразой; они не чувствуют ревности или страха; им несвойственно обижаться или мучиться от наставительного голоса совести. Они явно совершеннее остальных человеческих особей. Интересно, такими рождаются, или это обретается с возрастом? Или, может, человек перестает чувствовать, когда пережил нечто, что высасывает все эмоции до дна? Как бы то ни было, в любом случае не чувствовать - удобно. Минхен чувствует, и это больно. Особенно больно, когда хочешь быть рядом каждую минуту, хочешь держать за руку и целовать, хочешь любить — но нельзя. Он может только наблюдать украдкой, издалека, сминая нервно дрожащими пальцами четвертую или шестую сигарету. Он довольствуется секундными доверчивыми взглядами, жестами, понятными только им двоим. Или редкими ночами, когда свидетель — только свет фонаря в окно. Такие ночи — то, для чего Минхен все еще живет в Сеуле. Все еще живет* Бывший однокурсник часто зовет к себе за океан и обещает местечко с солидным доходом, но Минхен неизменно отказывается, оставаясь в своей однушке в заплеванном районе недалеко от метро. Остается, чтобы любить тайком, чтобы быть рядом под покровом ночи, чтобы кричать до рвоты и захлебываться в собственной безнадежности.

_ some time ago

Донхек не удивился, когда врачи озвучили диагноз. Отец пил беспрерывно почти полгода и крепким здоровьем никогда не отличался. Донхек давно бросил школу, пахал за троих, но было ясно - один он не справится. Тут появился Юкхэй. И Донхек понимал, на что идет. Понимал, что этот парень не из тех, кто делает добро безвозмездно, что он потребует вернуть должок с процентами. Сохранение жизни отца важнее собственного благополучия. Важнее собственной жизни, на самом деле. Поэтому Донхек не задумывался долго. «Взамен хочу, чтобы ты был моим» ** Притворяться оказалось не так сложно. Донхек смеялся, когда Юкхэй шутил, смущенно опускал глаза, когда Юкхэй дарил цветы, громко стонал под его опытными руками. Почти искренно, почти взаимно, почти счастливый. Большего он не требовал. Отец лечился за границей, а Донхек выплачивал долг. Собой. Никто не говорил о сроках, и он смирился. А через пару месяцев даже начал видеть плюсы. Теперь у Донхека те самые кроссовки, что носит g-dragon, новенькая приставка и жизнь без нужды - совсем не то, что раньше. Отец жив - значит Донхек сделал все правильно. Он отучил себя от мыслей о другой любви, думал, что иначе и не должно быть. Заткнул наглухо жалкий голосок откуда-то изнутри и продолжал играть свою роль, которая постепенно въедалась в мозговую корку, теряла свою ненатуральность и становилась привычкой. Только Донхек не предполагал, что намертво приросшая к коже маска треснет и начнет откалываться вместе с кусками мяса. Он шатался по окрестным киоскам в поисках комикса для Ренджуна, когда зацепился за чуть рассеянного парня в дурацких круглых очках. Как будто в рукавах его красного свитшота, в кармане светлых мешковатых брюк было очень нужное, именно для Донхека спрятанное. Парень помогал школьнику найти какую-то книгу среди толстых томов учебной программы, а Донхек выискивал что-то в широко раскрытых глазах за стеклами дурацких очков или в ямке под нижней губой. Он подошел ближе и прислонился к стеллажу. Разглядывая парня, Донхек почему-то вспомнил, что давно не видел моря — наверное, потому что от красного свитшота веяло соленым ветром и волнами. Сложно сказать, почему он это сделал. Вместо того, чтобы попросить комикс, он просто: - Поедем на пляж? Парень пожал плечами и кивнул, на ходу надевая оранжевую барсетку.

_

Около восьми обычно уходит последний покупатель, и Минхен медленно бродит среди полок, выравнивая стопки журналов или скользя пальцем по корешкам книг. Он любит это место. Магазин — маленький мирок, а каждая книга — чья-то жизнь. Здесь все расставлено в строгом порядке: по алфавиту, жанру или цвету обложки; и порядок этот целиком зависит от Минхена. В шуршащей страницами тишине слышен каждый шаг, каждый вдох. Здесь никогда не бывает лишних людей — приходят только те, кто по-настоящему любят безмолвный порядок маленького мирка. Минхен часто думает, что хотел бы также упорядочить собственную жизнь, но его власть распространяется только на книги в стеллажах. Он приходит сюда и словно прячется от всего, что приносит боль. Берет любую книгу, иногда наугад, и пропадает в чужих судьбах, засиживаясь до полночного мрака. Только тихое дыхание и шелест страниц. Резь на сердце стихает, как если приложить лед к ушибленному месту. На время. Подвеска над дверью звенит ближе к одиннадцати. Донхек медленно идет вдоль книжных шкафов, держа руки за спиной. Минхен не может оторвать от его яркой улыбки своих широко распахнутых глаз. Он каждый раз без конца влюбляется снова и снова, каждый раз сердце колотится — рвется Донхеку в ладони. Минхен поднимается и тянется губами к холодной щеке. - Сначала угадывай, - Донхек наклоняет голову к плечу и шагает назад, к стене. - Потом целоваться. Наверное, это можно назвать традицией (тайным ритуалом, может быть). Донхек каждый раз приносит макаруны из кофейни напротив метро. И не дает даже обнять себя, пока Минхен не угадает, с каким вкусом принес в этот раз. Они оба знают, что вариантов всего четыре — шоколад, манго, карамель и вишня, но Минхен всегда притворно хмурится, угадывая, называет неправильные ответы только для того, чтобы Донхек громко смеялся, нарушая тишину книжного. Сегодня — карамельные. Кофе со сливочной пенкой, пирожные, потом долгий поцелуй у стеллажа под стыдливыми взглядами книжных корешков. - Ты начитался? Хочу гулять, - Донхек вертит в руках отложенную Минхеном книгу, рассматривая картинку на обложке. - Холодно. Давай здесь посидим. Донхек смотрит недовольно, не говорит ни слова. Пихает Минхену в руки его куртку и выходит в ночную темень. Звенит подвеска, Минхен улыбается, хватая неизменную оранжевую барсетку, и выключает свет. В такие вечера он будто играет в игру. Притворяется, что все нормально. Что они принадлежат только друг другу, что не бывает больно. Минхен так неожиданно жадно целует, останавливая посреди тротуара, Донхек дышит через раз, прижимается лбом к щеке, словно им на двоих осталась одна только минута, и они отчаянно пытаются насытиться друг другом впрок. Этим отчаянием напитана их любовь, наполнена до краев вязкой горечью, в которой теряются счастливые улыбки. Ветер сильный - можно потрогать рукой. Донхек глубже прячет нос в воротник и следит за рябью на лужах. Скоро опять пойдет дождь, а Минхен всю жизнь сидел бы на холодных ступеньках и согревал дыханием чужие сухие ладони. - В эту пятницу собираемся у японца, - Донхек двигается ближе, ежась от холода. - Приходи, Тэен там будет. Минхен усмехается. - На что мне Тэен? «на что мне хоть кто-то, кроме тебя?» Донхек пожимает плечами. - Ну, я тоже буду. Небо вспыхнуло белой молнией, и они побежали к автобусной остановке, едва не потеряв последнюю маршрутку. У того круглосуточного, где они обычно расходятся, Донхек сжал минхеновы пальцы. - Приходи, пожалуйста. Растворился где-то в темноте за шторой ливня. ** Иногда Минхен думает, что заслуживает большего. Большего, чем эти тайные встречи урывками, поцелуи в темной комнате, нескончаемая, сжигающая заживо ревность. Может быть, приняв предложение о работе и оставив пыльный Сеул, Минхен был бы счастливее. Донхек встретил бы в книжном другого продавца, и все это было бы не с Минхеном. А, может, этого вообще бы не было. Минхен бы не влюбился до дрожи в пальцах, не забывал все на свете при виде одной радостной улыбки, не ждал позднего звона подвески и мальчика с макарунами. Минхен уже слишком сильно любит, чтобы потерять. Уже поздно.

_

Приходить сюда было отвратительной идеей. Юкхэй - смазливый мажор - похож на хвастливого самца, который открыто демонстрирует права на свою самку. Усаживает Донхека себе на колени, гладит его бедра, облизывает шею, даже не отрываясь от коньяка. Все это противно, а Минхен не может не смотреть. Изнутри трещит и рушится, но следит неотрывно. Очевидно смахивает на мазохизм, однако лучше, чем сидеть дома, выкуривая собственную тревогу, представлять Донхека в чужой постели и корчиться от абсолютного бессилия. Здесь, когда Минхен видит их, создается иллюзия контроля. Почти как среди книг в его магазине. Лишь иллюзия, конечно. Людей не расставить в алфавитном порядке, не переложить с полки на полку, как хочется. И Минхен заливает нутро дешевым пойлом, как будто от этого должно стать легче. Тэен и правда тут. Они дружили когда-то, но пути разошлись. Сейчас он просто оправдание присутствия Минхена здесь, среди наследников богатых отцов и крупных монополий. В этом месте Донхек гармонично смотрится. В движениях одному ему свойственная грация, какое-то аристократичное изящество. На щеках нездоровый, возбужденный румянец, губы влажные от алкоголя или поцелуев Юкхэя, он развязно улыбается. Тошно. Донхек хамелеоном поменял цвет кожи и стал здесь своим. Ни в одной черте не видно того мальчика, что приносит макаруны продавцу в книжном магазине. Минхен сплевывает прямо под ноги и поднимается с нагретого дивана. От стен отражаются басы, бьют по вискам, пахнет чужими телами и пьяной страстью. В коридоре пусто, дышится чуть свободнее. Он идет неровно, под ногами - море в шторм. Мелькает мысль: надо уходить. Слишком душно, слишком пьяно. Кто-то прижимается сзади и запускает всю пятерню в волосы на затылке. Минхен, оборачиваясь, перехватывает блестящие губы. Знакомое (выученное наизусть, зазубренное) тихое жаркое дыхание. Чувствует чужую улыбку и притягивает к себе разгоряченное тело. Минхен думает, что вот сейчас схватит Донхека и уедет с ним, как в мультике, на бумажном поезде в нарисованный пролитым мандариновым соком закат. Будет долго-долго целовать его, пока не закружится голова. В поганой реальности Донхек оставляет только след от слюны на подбородке и кисло-приторный шлейф lacoste. Слышится его смех (такой же яркий и громкий, как вечерами в книжном), Минхен видит его руку в заднем кармане джинсов Юкхэя и упирается лбом в хлопнувшую за ними дверь, размазывая по щеке соленое.

рассыпается песчаным порохом, крошится звездной пылью по пустым промозглым улицам.

_

Темно. 7:21. Спать больше не хочется. Не забыть оранжевую барсетку и вон из дома. Туман еще обнимает стылую улицу, и кеды пропитались вчерашним дождем, когда Минхен прошелся по земле. Вот-вот люди повалят нескончаемым потоком, а пока только свист ветра. Вот уже и зима. Хочется пить. Минхен поднимает воротник кожанки, как будто это действительно поможет спрятаться от адского вихря. Сворачивает в знакомый переулок и думает, что не открывал еще магазин так рано. Звенит подвеска. Здесь тепло, Минхен достает очки и недочитанный пару дней назад томик. Никого не ожидалось хотя бы до обеда, но подвеска опять звенит - входит худощавый парнишка, весь продрогший и взъерошенный. - Доброе утро, хен. Ты рановато сегодня. Джисон часто заходит - как раз по пути домой из школы. Раньше покупал книги и журналы с комиксами, потом стал заглядывать и просто так - делает уроки или рассказывает о своей жизни. Минхен злился - Джисон нарушает драгоценную тишину и отвлекает от чтения, но позже привык к его болтовне. И так паршиво, а от одиночества лучше не станет. - Ты в школу? Я провожу. Джисон радостно улыбается. Как будто ветер не пробирает так, что кровь стынет, как будто не хмурый Минхен идет рядом с ним, а минимум солистка red velvet. Улыбается и начинает рассказывать очередную историю о том, как Ченле курил у черного входа и попался учителю географии. Минхен исподволь рассматривает. Джисон совсем еще зеленый мальчишка. Он пахнет чем-то юным, ребяческим. На его рюкзаке звенят брелки, шнурки ярких кед серые от въевшейся дорожной пыли, по голове разбросаны спутанные белые кудряшки. Он светло, почти невинно красив, и Минхен долго вглядывается в его живой профиль. Школьный двор за ближайшим поворотом. Джисон обещает зайти после уроков и, поправив сползающую лямку, вклинивается в смеющуюся, галдящую толпу. У самой двери он оборачивается и ловит растерянный взгляд. Двор постепенно пустеет, а Минхен все стоит у школьной калитки и ждет неизвестно чего, пока ветер дует в спину и уносит далеко запах свежей юности. Минхен как будто не помнит себя в шестнадцать. Где эта беспечность? Где его вечная кучерявая весна? А было ли это все вообще?.. С Джисоном хочется гонять мяч во дворе и случайно разбить окно соседки; хочется забраться ночью на крышу и кричать в небо о любви; хочется в мокрых кедах собирать цветы ранним утром. Но сейчас ноябрь. Все цветы повяли. А до весны ворох сухих листьев и заледенелые крылья мертвой бабочки. Хочется, но не Минхену.

_

Холодная, уже морозная ночь. Юкхэй яростно матерится и включает радио на максимум, набирая скорость. Подрезанные копы далеко позади, все четыре окна раскрыты, и Донхек кричит громче музыки, раскидывая руки в стороны. Полторы сотни километров в час — слишком мало. Адреналин вбрасывается в кровь пулеметной очередью, из лопаток вырастают крылья. И лететь. Быстрее птиц, быстрее всех комет по ленте дорожной разметки в уходящую перспективу шоссе. В никуда. Пахнет морем. Шины визжат на сумасшедшей скорости, сердце мечется и подпрыгивает до самой глотки. Донхек захлебывается в этой хмельной воле. Смотрит на Юкхэя — на его широкую улыбку, в которой адекватности чуть меньше нуля, на плотно обтянутые черной водолазкой плечи с сеткой вздувшихся жил, и чувствует знакомое почти-счастье. Он свободен, накурен и просто зверски возбужден. Глубокий минет при сотке миль в час — можно ставить галочку. Юкхэй стонет во весь голос, крепко держит Донхека за волосы, одной рукой выкручивая руль, и порывисто толкается бедрами. Бешеные, грубые, бесстыжие. Не нужны никому (друг другу вообще-то тоже). Косяк, секс на заднем сидении, темное шоссе и все по кругу. Донхек стремительно теряет вес, сон и собственную молодость. Дальше — пустота. Может, он сдохнет завтра. От передоза, или Юкхэй не успеет вырулить на обочину. Может, эта ночь — последняя. Сейчас он счастлив (фальшиво), а что завтра — не имеет значения.

_

Когда-то давно Минхен учился на журфаке и ходил в танцевальную студию. Была большая компания, были красивые девушки, рассветы у моря и песни во дворе под гитару. Все осталось так далеко, кажется, на том конце мира. Забылось, потерялось, смылось шипящими волнами. Минхен вдруг резко перестал быть молодым. Ему только двадцать четыре, а жизнь уже кажется черно-белой. Енхо все еще зовет к себе — позволить своим книжкам немного запылиться и подставить лицо американскому солнцу, промыть мозг океанской водой. Но одна мысль об этом заставляет мятую душу болезненно сжаться в комок. Пусть на шее Донхека петля чужих губ, пусть его бедра исполосованы ногтями Юкхэя, вряд ли у Минхена получится когда-нибудь жить без него. Вряд ли когда-нибудь станет легче. ** Красивый. Стройный, такой высокий, что еще чуть-чуть, и стоит пригнуть голову, чтобы не задеть подвеску над дверью. Красивые губы. И ему идут сережки. Донхеку, наверное, нравится. Зачем он пришел сюда — такой раздражающе прекрасный? Юкхэй расстегивает на ходу пальто и даже не кивает, когда Минхен вежливо здоровается. Проходит между стеллажами, сводит брови и наклоняет голову, читая названия на корешках. Как будто стены впитали в себя весь воздух, и внутри магазина — вакуум. В густой тишине каблуки юкхеевых оксфордов гремят и оглушают. Минхен весь сжался, ссутулился, ожидая грозы. Как назло никто не заходит. А может, и к лучшему. Юкхэй вдруг вскинул голову и в два длинных шага оказался прямо напротив Минхена. Уперся руками в стойку перед ним и вцепился взглядом в распахнутые глаза. Его лицо не выражает ни злости, ни раздражения, он как-будто изучает, высматривая и извлекая душу из самых недр. Минхен тихо прокашлялся. - Я могу чем-то помочь? Юкхэй широко улыбается и отстраняется. - Нет, спасибо, я просто смотрю. «Книги или любовника твоего парня?» Минхен молча поджимает губы. Он знает. Зачем же пришел? Просто посмотреть? Минхен почти не шевелится под пытливым взглядом и про себя молится, чтобы в этой свинцовой тишине раздался звон подвески. Наверное, Юкхэй его ударит. Или вежливо попросит свалить куда подальше. Скорее всего, и то, и другое. - Что ж, Минхен, вот мы и познакомились наконец. Не самое приятное знакомство в его жизни. Рад бы избежать. Минхен все еще молчит. А что тут скажешь? Что ненавидит? Ведь это и так ясно, как небеса после летнего дождя. - Ты, кажется, не очень разговорчив. Юкхэй усмехается и берет в руки журнал с яркой обложкой. «Марвел», - зачем-то проносится в голове Минхена. - Давно ты тут? - он делает невнятное движение рукой, намекая, наверное, на место работы. - Говори, чего ты хочешь, - тихо и сипло. Юкхэй откладывает журнал (изначально был неинтересен) и вновь смотрит прямо в глаза. Он абсолютно спокоен, в чертах лица вежливая мягкость. В это время Минхен - оголенный нерв. Под кожей играют желваки, грудь часто вздымается. На грани. - Я не собираюсь угрожать или что ты там себе придумал. Присядь и расслабься. Просто поговорим. Недолго. Он стоит, небрежно прислонившись плечом к стене, весь такой красивый и, черт возьми, от него даже пахнет дорого. Зубы сводит от его уверенного спокойствия. - Минхен, перестань надеяться на чудеса. Сказки кончились вместе с детством. Кто ты? Что ты ему даешь? Держишь за ручку и читаешь книжки на свиданиях? - Он смотрит насмешливо и прямо. - Понятия не имею, чем он зацепился за тебя, но это скоро кончится. Ему надоест. Он любит траву и большой член, а не книжки, ясно тебе? Юкхэй криво улыбнулся краем рта и выпрямился, снова взяв в руки яркий журнал. - Ты кажешься совсем не глупым, и, я уверен, правильно меня понял. Надеюсь больше не увидеться с тобой, - развернулся, взмахнув подолом пальто, и двинулся к выходу. - Комиксы ему передам. На память от тебя. В открытую дверь ворвался ветер, зазвенела подвеска. Очень похоже на звон разбитого стекла.

_

Последний раз он ездил к матери, когда Донхека еще не было в его жизни. Минхен выкурил две сигареты, пока ждал автобус, и вот сейчас еще одну перед подъездом. Волнительно. С полуулыбкой читает надписи маркерами в лифте (вот эту, внизу, написал он сам). Знакомая дверь - краска давно слезла, и цифры стерлись совсем. Длинный звонок и два стука. Как раньше. Когда мама окликала из окна, а он, измазанный и проголодавшийся, со сбитыми коленками, прибегал ужинать. Запах свежего риса и постиранного белья, кошка на подоконнике и теплые мамины руки. Приходил отец, и Минхен рассказывал ему дворовые сплетни и свои секреты. А потом, лежа в кровати, долго слушал истории про рыцарей. В квартире также светло, как в том невозможно далеком детстве. Руки мамы такие же теплые, только щеки мокрые от слез, и на лбу полоски морщинок. Она до сих пор хранит под кроватью в его комнате пластмассовых солдатиков и мягкие игрушки, на столе лежит стопка тетрадей, как будто маленький Минхен все еще живет здесь, просто убежал во двор и обязательно вернется к ужину делать уроки. Мама грустно улыбается, смотрит, подперев голову руками. Наверное, она видит того школьника, любившего рассказы про рыцарей. Или юношу, который забежал на минутку повидаться и рассказать о сданной сессии. Но и этого парня - не по возрасту серьезного, чуть сутулого и с широко распахнутыми грустными глазами — она любит также сильно. Он изменился. Ну и пусть. - Скажи, ты будешь сильно скучать, если я уеду? - в горле комок, пальцы на руках подрагивают. - Енхо давно зовет меня, может.. а ты помнишь Енхо? Он заходил как-то, я еще.. Голос дрогнул. Он упал лицом на мамины колени, не чувствуя слез на щеках, только ее ласковые руки в своих волосах, ее успокаивающий, убаюкивающий шепот. Стало так невыразимо стыдно. За то, что было и за то, что сейчас. С этими слезами выходит горечь, накопившаяся обида, в душе поднимается безграничная любовь. Наверное, только здесь, в теплой кухне, в родных руках, он по-настоящему верит, что все еще может быть хорошо. - Я только хочу, чтобы ты был счастлив. Где бы ни был, кем бы ни был, я жду тебя здесь и люблю. Минхен прижался еще сильнее и всхлипнул. Как в том невозможно далеком детстве..

_

Здесь всегда было так красиво? Минхен сидит прямо на тротуаре напротив книжного магазина и рассматривает сквозь стеклянную витрину милую девушку. Она распаковывает коробки с новыми комиксами и старательно раскладывает их на полках по алфавиту. С неба комками валит снег (редкое явление), из соседнего продуктового доносится знакомая рождественская мелодия. Минхен чувствует себя героем фильма, который начинает жизнь заново с нового года. Стандартно, как по трафарету. Как есть. - Отморозишь задницу. Вставай, хен. Джисон до самого носа закутан в бордовый шарф, протягивает руку в огромной шерстяной варежке. Минхен слегка улыбается и поправляет оранжевую барсетку на поясе. В его спортивной сумке скромные пожитки и только что купленная книга. Кажется, ничего не забыл. Кажется. Джисон до последнего ничего не знал. Поэтому он резко останавливается прямо посреди пешеходного перехода, и его брови под шапкой печально приподнялись. Да, насовсем. Нет, кажется, не вернусь. Не хочу. Они идут молча. Джисон шмыгает носом, а Минхен всматривается в подсвеченное городом небо на горизонте. Звезды прячутся за облаками, холод пробирается под куртку. Вот она какая — граница между двумя жизнями. Минхен не уверен, что получится. Ни в чем не уверен. Канатоходец тоже не уверен — он ступает на тонкий шнур, колеблющийся от ветра, на огромной высоте, и только два исхода — сорваться или дойти до конца. Джисон смахивает варежкой снежинки с минхеновых волос и тычется лбом куда-то в его плечо. Минхен правда желает ему счастья. ** Шумная суета аэропорта, и Минхен в ней — песчинка, микроскопическая часть одного большого целого. Немного страшно перед тем новым и неизвестным, что его ждет, но об этом старается не думать. Когда Минхен пьет колу из автомата на станции, когда разглядывает зимний город из окон такси, когда листает новости в зале ожидания и медленно бродит по многочисленным переходам аэропорта, в груди шевелится комок. Что-то забыл, что-то оставил здесь и не может отпустить. Вдруг дыхание сбивается. Он перепрыгивает ступеньки эскалатора, бежит назад к мелькнувшей в толпе рыжей макушке. Все надежды и ожидания тускнеют, меркнут, душа трепещет в желании прижать к себе хрупкое тело и вдохнуть запах цитрусового шампуня и сигаретного дыма. К черту! К черту все! Зачем эта дурацкая новая жизнь, если он один? Совсем рядом. Вот он. Еще два шага. - Донхек! Сквозь шорох в ушах, сквозь плотную пелену слышит объявление о посадке. Завывает ветер и гоняет в воздухе снежные хлопья. На краю сознания раздается звон подвески из книжного магазина. - Извините, я.. ошибся. ** Звезды прячутся за облаками. Шумят двигатели. Огни города далеко внизу.

и что там дальше, впереди?