#fire-bit

«А он стоит весь такой белоснежно-терпкий и смотрит не на меня, не в меня, а сквозь, и я ощущаю спазмы в грудной клетке, там, где однажды сломалось и, видно, не так срослось.»       #синяя ночь закуталась в шаль.       В сумерках медленно плывёт бесконечная даль, утопая в лимонном свете фонарей. В тысячный раз начну завидовать блеску её непогрешимости...       Я потянула носом едкий дым и украдкой оглядела танцпол. Люди. Их так много. Они крутятся в карусели моего сознания, мелькая удовлетворёнными лицами. От них пахнет нездоровым удовольствием.       Не время молчать. Слишком большой в них взрыв, слишком они молоды и легкомысленны, слишком живы. В них юность бьёт неуёмным потоком. Вот они, цветные и яркие, молодые и гордые. Их звонкий смех всполошил душный воздух.       — Ха-ха-ха!       — Тише! Мы не одни.       Девушка насмешливо таращиться на друга.       — Н-е-е-е-е-т! Одни, одни, одни! С нами только город!       Парень усмехается.       — Город…. И ночь.       — Я хочу петь!       — А музыка на что?       Девушка снова заливается смехом.       Ночь ловила множество слов, принимала бит в себя...       Бледный кругляш луны покачивался из стороны в сторону. В такт ему балансировали бледные стразики звёзд. Казалось, что вот-вот и они сорвутся, такие яркие и такие холодные… Погибнут, бросятся с вершины в бездну чёрных дыр. Но ведь мы-то знаем, что угольно-чёрный небосвод никогда не будет пустовать…       Дым. Всюду дым. Прозрачный, горький, галлюциногенный. Он обвил, словно цейлонский змей иссиня-чёрный куб танцплощадки, и опустился на тёплый гравий бледным русалочьим телом.        Я улавливаю такт громкой музыки, что вытекает из хриплых глоток старых колонок, пытаюсь танцевать, но тут же ловлю себя на мысли… Нет, это время не создано для ночных гуляний. Это время дано, чтобы пить вишнёвый ликёр, петь на захламлённом балконе, а затем всю ночь плакать в подушку… Выбор не большой и ему мало кто следует.       Я медленно выдохнула, когда Ника — сгусток нездоровой субъективности, которому искренне плевать, что думают о ней другие, — потянула меня в пёструю толпу её звонко хохочущих друзей. Я резко вырвала руку, делая шаг назад. Назад. Назад от этой безудержной карусели, пропитанной диким юношеским максимализмом.       Повсюду разлетались пятна цветомузыки. Бензиновые броские кляксы силились ухватиться за небо, запятнать его своей неестественной быстротой. Они носились в странном круговороте танцплощадки, оставляя после себя невидимый след. Они всё крутились и крутились и, наверно, мечтая о новом маршруте, стеснялись своей неодушевлённости.       Понятно. Всё понятно…       #этой ночью нам не суждено уснуть.       Таинственно мерцающие огни вдали, танцы теней, что переплетаются между собой, дыхание взбудораженного гранита, десятки смеющихся голосов. Если бы эта ночь была одинокой и безлюдной, то, держу пари, она была бы прекрасна. Нет ничего лучше тишины и сладкого, с чайным осадком, покоя.       Я смотрю поверх голов, медленно отступая от этой разношёрстной толпы, как вдруг ветер ударяет в лицо, принося с собой странный контраст: ночь, бит, сигареты и ветер…       Музыка резко затихает, на сцене зажигается тусклый софит, помятый усталый конферансье что-то объявляет, и я никак не могу понять, что именно говорит его сипловатый голос.       Я вижу, как люди резко отступают, сутолока становиться теснее, конферансье говорит, чтобы отошли дальше. Молодёжь нехотя переминается с ноги на ногу, как тут какой-то субъёкт в камуфляжных штанах резко бросает:       — Хотите остаться без глаз, подходите ближе…       Кто-то недовольно фыркнул и отпрянул назад, бормоча себе под нос массу недовольств.       Я прибавила шагу, тут же оказываясь в первом ряду, когда над ухом прогремел тот самый баритон:       — Останешься без глаз, я тебя запомню…       Я отшатнулась, украдкой разглядывая этого хмурого субъёкта, чем-то похожего на Златана Ибрагимовича. Мне захотелось назвать его Drago и получше разглядеть вытатуированного дракона на плече. Его раздражительный взгляд втолкнул меня в наводнившую площадь толпу. Последнее, что я видела, это как он резкими отрывистыми движениями ставил неровным полукругом железные тюльпаны, от которых разило осветительным керосином.       Я начала вглядываться в чернильную темноту, простирающуюся тёмной лентой поверх голов, когда в ночное небо ринулась синяя ящерка, в мгновение разлетающаяся на искристые стразы. Вот, в небо устремились ещё несколько, а потом ещё… Они вонзались в тёмный купол с двухсекундными интервалами. Лиловые, сиреневые, изумрудные…       Иссиня-чёрный ромб неба опутала искрящейся паутина. Прогремел салютный залп.       Искристый огонь прорезал мирно спящие облака, разлетелся на десяток изогнутых линий, каким на миг посчастливилось врасти в облако.       По тёплому гравию мазнула яркая вспышка салюта, блестящие линии изогнулись в последний раз и исчезли в душной темноте. Перламутровая крошка осела на поверхности облаков.       Я вдохнула, когда последний громкий удар стих где-то в глубине моей памяти. Я приподнялась на цыпочки... В воздух полетел сноп огненных искр, и из железного горла колонки поползла, настораживая своим ритмом, пугающая композиция.       Сгустившуюся чернильную тьму распорол надвое огненный лоскут... Музыка стала громче (Э-э-э, Thousand Foot Krutch будут напрягать глотки) и в темноту вонзились искристые струи, образовывая в наэлектризованном воздухе некое подобие Инь-Янь.       Ветер взметнул тёмную атласную накидку и the speaker-fire резко раскинул руки... Тревор МакНивен выкрикнул первое слово христианского рока.       Около установок эстрады вспыхнула тройка огненных столбцов. Фаерщик ударил искрящимися поями о теплый гравий, когда в темноте загорелись, облеплённые огненными лоскутами, стальные веера.       The speaker-fair резко взмахнул искрящейся поей. Накидка упала с его плеч, когда из темноты изящно вышагнули две миниатюрные девушки в коротких сарафанах фиалкового цвета.       Ломаный огненный зигзаг коснулся разреженного воздуха и тут же растворился в дрожащей темноте. На концах стаффа забился искристый свет, разбрызгивая бархатные искорки в разные стороны. Перламутровый отблеск, заставляя темноту терять координацию, прыснул на горячий гравий.       Бархатные ниточки темноты со звоном оборвались…       Площадь озарил шелковистый свет огней… Лазурную темноту обвёл золотым контуром резво крутящийся стафф в руках the speaker-fire.       Я вздрогнула, чувствуя, что теряюсь, когда кровь судорожно ударила мне в виски. Я знаю… Знаю, кто так любил Thousand Foot Krutch.       Я резко повернула голову и пристально начала всматриваться в темноту. Drago выплюнул огненный лоскут, который тут же был надвое распорот искрящимся стаффом. Иссиня-жёлтое свечение, воспарив ввысь, обрисовало полукруг… Оно плавно очертило возродившегося феникса над головой мальчика, которого… которого я так любила…       Я попыталась сделать нетвёрдый шаг вперёд… Мне хотелось ошибаться.       В светящихся волнах света я разглядываю его. У него острые скулы, худое лицо, но он крепкий и стройный… И всё же ничего не изменилось. Такое же совершенное несовершенство, как и пять лет тому назад…       Сквозь защитные очки на восхищённую толпу смотрят насмешливые синие огоньки. Такого же цвета, что сияние вокруг него.       Поя очертила в воздухе некое подобие буквы «S», когда её раздвоил огненный плевок Drago. Стальные веера в руках изящных девушек рыжими огоньками впились в небо… Но этого я уже не видела, ведь он исчез… #он исчез…       Я снова потеряла его, как и тогда… Потому что некоторые вещи, когда ты их полюбишь становятся частью тебя. И как бы ты их не пытался отпустить, они снова возвращаются к тебе…       И он вернулся…       Толпа за моей спиной разразилась одобрительными овациями. Не трудно догадаться… Они в одночасье полюбили его…       Ну, давай. Повторно взмахни своей золотистой струной. Взорви их, Глеб! Пусть взревут, когда ты выпустишь из этой непослушной змеи последний искрящийся поток…       Он начинает двигаться. Неторопливо, изящно, вкрадчиво, заставляя сдвигаться лопатки под синей фланелевой рубашкой… Глеб входит в раж, когда я ловлю отблески синевы из-под его ресниц.       Они пожирают тебя глазами. Ну, так набей на смуглой плече темноты золотистое тату. Это твоя ночь, Глеб…       Шаг. Ещё шаг. Легче. Давай… Смахни с души это напряжение… Я знаю, я слишком хорошо знаю тебя, чтобы предположить, что оно есть внутри твоего сознания. Да… Вот так. Уйми эту дрожащую струну внутри себя.       Поя ударяется о землю. Потоки искр взметнулись в воздух, и их тут же жадно вдохнула в себя ночь…       Глеб самодовольно выплёвывает дрожащий огненный холст. Небо на мгновение озаряется яркой огненной вспышкой…       Они говорят о тебе. Им по душе твоя оригинальность, твоё владение замысловатым реквизитом. Так заведи их…       Я вздрагиваю, отвожу взгляд от блуждающей в воздухе пои… Неужели здесь и сейчас для меня существует только один человек?.. Вот он, раскручивает реквизиты, и из его рукавов тут же, умиляясь моменту, вылетают тысячи огненных мотыльков…       Я прикусила губу и зажмурила глаза. Это же… он был причиной моей бессонницы, как казалось, беспричинных слёз, поджигателем множества воспоминаний, что все пять лет выедали во мне брешь. Да я… Да я ненавижу его!..       Я прижимаю ладони к лицу, отчуждённо всматриваясь в темноту… Ночь… Она самая… В ней теперь только два оттенка: озабоченно-извращённый и нежно-ненавистный. И я, не думая, отдала предпочтение второму. Иначе ушла бы, как только увидела этого… мотылька…       ***       #малиновый свет упал на гравий, танцуя яркими отблесками на бархатном полотнище темноты…       Пары ритмично двигались в каком-то нервном танце, одобрено жестикулируя поющей девушке в золотистом платье…       Почему я не ушла? Ах да… Потому что нужно заесть эту непереносимость сочным битом.       Я незаметно вышагиваю из толпы, оставив звонко хохочущую компанию Ники рукоплескать где-то вблизи сцены. Я медленно отхожу от этого цветастого комка веселья и осторожно шагаю к непроглядной темноте. Бит звучит где-то на дне моего желудка, и, чувствуя щекочущую вибрацию, силюсь урезонить взбунтовавшееся напряжение.       Я медленно вхожу в темноту, чувствуя подошвой бетонные порожки.       Тусклый огонёк старого фонарика мазнул по крошащемуся бетону. Я украдкой пробегаюсь глазами по отъявленным надписям, что нахально пламенеют на задней стене клуба. Нарисованный уличными художниками Майкл Джексон наверняка знал, кто это сделал, но сказать не мог.       Чувствую запах недокуренного косяка и осветительного керосина… Слышу щелчок зажигалки, который тут же сменяется огоньком ментоловой сигареты… Короткие. Почти ежиком, волосы, сигарета в пальцах. Тоненький пальчик с обгрызенным ногтем проводит по лицу Глеба. Слышится нежный девичий хохоток, какая-то нежная ерунда, произнесённая её голосом…       Фиалковый сарафан идёт этой милой девочке. У неё короткие ноги и алые пьяные губы. Что, хотелось мне спросить у двух белых шелковистых косичек, выучилась модельной походке?       Глеб усмехается, нервно затягивается, озабоченно вертя головой. Девочка приближается к нему, устраивая свои колени по обе стороны от его бёдер. Луна краем глаза оглядела её худощавый силуэт, туго стянутый кожаным корсетом. Какая может быть эротика при подобной доле застенчивости?       Я до боли прикусила губу, слыша натужный смех, сменившийся тихим возмущением.       Я шагнула в цветастые пятна цветомузыки, когда он поймал мой взгляд в фокус. Я поняла, что он узнал меня, поэтому скрылась в темноте…       ***       Синей астрой загорелась конфорка, по мизерной кухне пополз запах зелёного чая…       Христианский рок, голос Джоэля Брайера, под который резво крутятся пои в руках the speaker-fire остался в соседнем квартале.       #мальчик, которого я любила тоже остался где-то там, в прокуренной темноте…       Сегодня можно погрустить немного побольше, чем обычно, потому что квартирная хозяйка на время уехала. Не придётся все выходные сидеть с ней, выдумывать задушевные истории и слушать бесконечный рассказ о её жизненных неурядицах, произошедших полвека назад.       Зелёная жидкость обволакивает дно кружки…       Я прикрываю окно. Не хочется слушать, как под балконом орёт кто-то упившийся в дым. Впрочем, квартал такой, что подобному случаю удивляться не стоит.       За гаражами угрюмо тлеют покрышки. Гудок «Скорой» разносится по району. Надрывный визг тормозов и холодный сквозняк. Осень обещает быть холодной...       Это район, где никто не станет жаловаться на громко врубленную музыку; где соседи могут собрать все свои пожитки и посреди ночи съехать неизвестно куда. Люди здесь редко общаются между собой и с полным правом не ждут незваных гостей.       Я облокачиваюсь на стол, кладу голову на согнутую руку, пытаюсь уснуть. Но нет… Сон сегодня уж точно не придёт. Моя закоренелая усталость лишь нагло напоминает, что вся моя жизнь построена на беспроглядной пелене одиночества. Поддержки ждать неоткуда. Потому что отец погиб, потому что мама до сих пор в глубоком отчаянии, потому что брат связался с теми, с кем связываться не нужно. Но почему-то вышеупомянутая убеждённость приносит неплохие результаты. Перестаешь надеяться.       Я задрёмываю...       Звонок в дверь. Вероятно, хозяйка полная маразматичка, раз решила проверить моё местонахождение в три часа ночи. Вероятность того, что меня сегодня полностью доканают заметно возросла.       Щёлкнул шпингалет и в прихожую протиснулась узкая линия света…       — Привет… Прости, что припозднился…       Я ошарашено попятилась назад. Глеб виновато улыбнулся, пряча озябшие ладони подмышки.       — Ну и зачем… ты пришёл? — единственная пришедшая в голову фраза озадачила его.       Но он снова застенчиво улыбнулся.       — Сказать, что ты стала очень симпатичной…       Мне захотелось его ударить. Хотя час назад, я безумно желала приблизиться к нему. Ведь моё внутреннее «я» знало, что я всё ещё люблю этого человека… Но сейчас я… больше жизни хотела, чтобы он убрался…       — Я терпеть не могу вранья!       — Мне неприятно, — уже без улыбки отвечает Глеб, делая шаг навстречу мне.       Я отступаю назад, силясь сдержать шквал повального напряжения, который тут же вырывается из моей глотки в виде надсадного крика.       — Да я ненавижу тебя!       Он отшатнулся. Я напугала его, но тут же прочла в его глазах наглое противоречие: «Ага, другому это рассказывай.» Он раскусил меня. И я поняла, что своей последней фразой я врала сама себе.       Глеб сделал резкий шаг, придвинул свою голову ко мне и поцеловал. Его глаза прикрыты, мои же широко распахнуты, но потом они тоже закрываются. Я целую его в ответ. Холодная рассудочность требует отстраниться, оттолкнуть его, но подсознательно я знаю, что никогда этого не сделаю.       А может… Может, это (я хочу засмеяться сквозь выступившие слёзы) и есть любовь?.. Ведь она всегда делала то, что хотела. Нет… Любовь это не спринт, в котором есть определённое время, это — затяжной прыжок; горькая панацея, которую хочется сплюнуть. Может, нам удалось перехитрить её, но это не совпало по времени.       Мы медленно опускаемся на стулья, греем руки о кружку чая, молчим. Я почувствовала, как напряжение Глеба медленно сходит на нет.       — Что с тобой? — я обняла его за шею.       — Забудь…       — Нет. Расскажи мне…       Я обнимаю его крепче. Он прижимает меня к себе, судорожно прикусывая губы. Моя доброта трогает его. Я ощущаю его дыхание на своей щеке, пытаюсь отстраниться, но… Про подобный поцелуй я никогда не смогу рассказать. Именно он доказал, что до этой поры я вообще не знала, что такое счастье.       ***       Стрелка медленно подползла к пятерке.       У горизонта теснились первые оранжевые перья облаков, постепенно рассыпаясь, тая в чернильном куполе уходящей темноты.       — Так почему ты сбежал?       Он усмехнулся.       — Стыдно признаваться, честно… Я не выдержал тёткиной семьи… Просто собрал рюкзак и зайцем махнул в соседний город.       — А в труппу Drago…       Он хохотнул. Краешек его рта дёрнулся.       — Все дают ему такое прозвище, когда видят впервые… На самом деле Ростислав не такой. Когда-то он потерял семью. Год проболтался с местными байкерами, запивая одиночество энергетиками, а потом нашел Лию. Она была первой, кого он подобрал… Я был предпоследним… На Жене рост нашей семьи прекратился… И кстати, мы не труппа, мы - семья...       — Женя… Это та…       — Да. С ней ты застукала меня на порожках…       Я придала выражению лица немалую озадаченность. Глеб в ту же минуту прочёл его. Я заметила немалую смущённость, с которой он взглянул на меня.       — Это было запретом, до того самого момента, как я с Лией нарушил его. Но у нас ничего не срослось. Лия в истерике сбежала из дома. Спустя сутки её нашли…       — Ты получил взбучку от Ростика?       — Мягко говоря, да. А Лия, спустя пару недель, во всеуслышание заявила, что уходит к нему… Да, да… Ей плевать, что он старше на восемь, потому что ей в принципе на всё плевать… Потом Алла ушла к одному из близнецов, а Женя, не сумевшая пробить толстую оболочку пофигизма Тимофея, пытается добиться меня…       Глеб искоса поглядел на меня.       — Ты знаешь, у меня нет желания наступить второй раз на эти грабли…       — Даже если…       — Запрет снят.       Некоторое время мы молчали. Тишина давила на меня душным шатром, до тех пор, пока телефон Глеба не оповестила SMS-ка.       — Походу дела Ростик ищет тебя…       Он провёл пальцем по разбитому экрану своего старенького «LG».       — Нет. Это не он. Думаешь, он не знает, о наступлении возраста, когда разыскивать не нужно?       — Потому что ты сам придёшь? Он нехотя кивнул.       ***       Около полудня я поняла, что всё то, что произошло со мной — не сон.       Насколько же нужно погрузиться в реальность, чтобы прейдя на кухню, сползти по стенке и начать дотошно, вплоть до каждой мелочи, разбирать прошедшие сутки.       Он ушёл. Потому что должен был уйти. Возможно, сегодня он появиться снова, а вот завтра их труппа, после небольшого отдыха, обратно уедет в свой город.       #я снова теряю мальчика, которого так сильно люблю.       В приоткрытое окно нагло вламывается сквозняк. Он проводит холодными пальцами по выступающим косточкам ключиц, касается подбородка, целует в щеки, а потом быстро вылетает обратно, сливается с теплым потоком дождя…       Дождь — единственная погода, которую я люблю. Он не раздражает. Нет. Но самое лучшее — это смотреть сквозь него. Он размывает действительность...       Я жду неизвестно чего около получаса, пока не осознаю, что надо бы вымыть пол, почистить плиту, погладить вещи и не нужно...       #не нужно думать об этом мальчике.       Он придёт. Я знаю это.       И он пришёл. Около восьми я слышу хриплый кашель старого звонка.       — Привет. Я не припозднился?       Эта фраза заставляет меня улыбнуться. Меня. Но не его.       Я беру его за руку, захлопываю дверь. Неожиданный порыв заставляет меня крепко-крепко прижать его к себе. Он чувствует моё внутреннее, неожиданно взбесившееся волнение… Глеб отступает на шаг. Я вижу, как дрожат его губы.       — Drago не отпустит меня…       Я почему-то знала это.       Глеб скрываясь в душной полутьме комнаты. Я в нерешимости застываю. Мы оба сдаемся под напором неизбежности.       #Больше всего на свете я хочу, чтобы он остался.       Я вхожу в комнату, разглядывая подрагивающий силуэт у окна. Я знала, о чём он думает.       Однажды мы уже потеряли друг друга. Глеб не намерен допустить этого ещё раз.       Я подхожу к нему, обвивая руками спину. Он с силой сжимает мою руку, и я понимаю, что…       #Я та самая девочка, которую он так любил…       Он вздрагивает, отстраняя мои руки. Его рубашка медленно спадает с плеч, оголяя полоску кожи, небрежно запятнанную ромбическим шрамом. Вот. Вот цена каждого его прожига, каждой fire-тренировки, каждого нового навыка…       Я прижимаюсь к его плечу и просто так, от нечего делать начинаю рассматривать его спину. Ямки на пояснице, выступающие позвонки…       Он поджал губы и глухо застонал, когда я коснулась крестообразного ожога на его рёбрах. Я внимательно разглядела пару небрежных пятен на его теле. Они походили на граффити, изображённое без особой аккуратности, без старания и с отсутствием определённой идеи.       Я обтёрла ожог влажной салфеткой. Губы Глеба напряжённо дрогнули. Он резко повернулся ко мне. Я отпрянула. Жилка на виске волнительно задёргалась. Мои глаза встретились с его: ледяными, напряжёнными, ловящими свет луны… Мне казалось, что он меня сейчас ударит. Но этого не последовало. Он лишь прижался своими губами к моим, заставил моё тело упасть на диван, прижал мои скрещенные подрагивающие в нерешимости ладони к подлокотнику.       Я силилась переступить через себя. И я сделала это — подчинилась ему… Но это лишь первое мгновение перед самим выступлением, которого я панически боюсь…       Глеб целует совсем осторожно. Потому что любит. Он наклоняется к уху, начинает шептать какую-то нежную чушь. Я с силой прижимаю его к себе, боясь, что всё происходящее между нами, в одну минуту может прекратиться.       Глеб громко выдыхает, заставляя мой пульс уйти в пятки.       Я вздрагиваю… Наши зубы стукаются, носы неловко сталкиваются, когда я пробую послевкусие поцелуя: кислое, саднящее, порывистое.       — Нет, — судорожно, но твёрдо шепчет он.       — Это не тебе решать! — не узнавая своего голоса, прошипела я, рванув воротник его рубашки. Несколько пуговиц одиноко скатились о пол…       Кончики пальцев болезненно вспыхнули. Показалось, что одежда медленно тлеет под напором нашего желания… Но пока что придётся удерживать грань. Грань, когда не желаешь слышать сигналов собственной совести.       Глеб упирается тёплым носом в мою шею, подсовывая руки под тонкое одеяло, упираясь раскрытыми ладонями в мой бок. Я запрокидываю ногу ему на поясницу и притягиваю его к себе, чувствуя его ладонь под своим коленом. Его тонкие пальцы смыкаются над чашечкой, губы спускаются к напряжённо подрагивающему бедру. Целуют раз, другой, слегка прикусывают кожу, оставляя влажный след после себя… Меня ведёт от движения его губ. Его вдох проходит судорогой по моему телу. Он спускается к моему колену, утешительно преданно прижимается губами. Я слепо протягиваю куда-то руку, неловко по-детски шарю по его бледному плечу, цепляю ногтями выпирающий позвонок и тут же касаюсь губами его рубца на ключице, целую выпирающую косточку, постепенно забираюсь вверх, вбирая мальчика в себя. И тут же вскакиваю, укладываю Глеба на лопатки, проникаю в столбец лунного света… Мы оба опускаем в него лица, смотрим друг другу в глаза… Я теряюсь…       Зябко. Кажется, что больно. И до невозможности горячо.       Глеб снова целует меня. Его пальцы нервозно подрагивают на моих плечах…       Мои руки разлетаются как птицы...       Я заключаю Глеба в кольцо своих рук, притягиваю ближе… Чувствую, какая тонкая у него кожа, как под ней греют спины голубые ящерки. Вены.       Тёплый, почти неощутимый поцелуй. Упругий толчок. Очень тепло и очень влажно. И немного… совсем чуть-чуть… больно… Я приподнимаю бёдра, принимаю мальчика в себя. Глухо постанывая, медленно опадаю.       Сердце Глеба болезненно ударилось о рёбра. Как он ещё не оглох от такого оглушительного стука.       #Я давлюсь его гибкостью, он же с жадностью пьёт мою решимость.       #Это наш бит… Он звучит лишь один момент.       Я прошу, нет, я уже умоляю Глеба сравнить степень нашего желания. Но мой стон едва различим.       Его губы изучают моё тело. Шершавые горячие пальцы касаются скул, шеи, плеч, сосков. Медленно, настороженно, опасливо. Это раздражает и будоражит одновременно.       Я приподнимаюсь, устраиваю свои колени по обе стороны от его бёдер. Он нажимает ладонью на мою поясницу, я выгибаюсь, постанывая ему в губы. Томная боль в теле неожиданно возросла…       Лёгкая горчинка на губах сменилась желёзистым привкусом. Глеб слизывает с моего подбородка кровь и напряжённо шепчет:       — Не боишься сойти с ума?       Я отвечаю, что он несёт сущую муть. Но тут же осознаю, что всё же сидит внутри нас мгновение помешательства.       Я касаюсь жёсткого ершика на его макушке, провожу пальцами по узкому ряду шейных позвонков, стирая подушечками пальцев капли пота…       Мы снова падаем в обитель простыней. Ресница Глеба щекочут мою шею. Я тихо смеюсь, ощущая неожиданный толчок. Мы ловим идеальный ритм.       Наши дыхания сталкиваются. Становится невозможно дышать. Воздух лезет в лёгкие рваными клоками…       Пальцы Глеба нежно впиваются в кожу моих бедёр… Он резко разворачивает меня, прижимая телом к жёсткой подушке. Я сминаю пальцами одеяло, чувствуя, как его губы нежно пятнают каждый сантиметр моей спины.       Боже, где-то самое напряжение, что не давало мне покоя буквально минуту назад? Где? На душе остался только этот приятный покой…       Мы прижимаемся друг к другу, разминая пальцами душную темноту. Я сжимаю руки Глеба, пытаюсь согреть, ведь они отчего-то такие холодные.       — Ты что голодная?       Просто он не знает, что я ем мало, очень мало, вот потому желудок и урчит. Если съесть чуть больше, желудок скрутит.       — Всё в порядке…       — Давай на заправку слетаю, куплю чего-нибудь?       — Успокойся, — я сжимаю его руки крепче.       Не знаю, как это объяснить, но вот он, лежит рядом, прижимает меня к себе, заставляет пульс учащаться, заставляет начать заново то, на чём мы застопорились пять лет назад.       С этой мыслью я засыпаю. Мне снится, что я жалею о том, что произошло. Нет. Сны врут. Я никогда не стану жалеть, даже когда услышу, как шуршит его одежда, как он уходит, как хлопает дверь за ним. Я понимаю, что так нужно. Он не хочет, чтобы я провожала. Знаю, не любит женских слёз.       #увы, но наши жизни слишком разминулись в этом временном водовороте.       Я осторожно встаю с софы и, заворачиваясь в простыню, подхожу к окну. Облака тронуло первое прикосновение рассвета. В расступающейся темноте, я вижу, как в конце улицы взметнулся в воздух сноп искр.       #это и было прощанием…       ***       Я поставила сумку на стул, оглядела просторную кухню и дала понять моей новой квартирной хозяйке, что я справлюсь.       И вот она уходит... А я ещё полчаса сижу в полной тишине наедине с самой собой.       Я съехала, чтобы всё забыть. Но новый квартал ещё в маршрутке нашёптывал мне о том, что память захочет меня сгноить. Она сдержала своё обещание. И вот сейчас, она медленно поедала меня изнутри.       Я вышла из подъезда, направилась по тротуару в неизвестном направлении, и тут же поняла, что настал тот момент, которого я так сильно боялась. Вот, по привычке хочу зайти в «Гастроном» за овсяным печеньем, но понимаю, что чай вкуснее — без него. Стало быть, для полной красоты теперь не нужна косметика, а для безудержного веселья не требуется «Русский Крым». Вот он, момент упрощения. «Жизнь без усилителей вкуса».То от чего отказываешься, заменяется щепоткой равнодушия.       Замена Глебу определена. Ведь именно подобное чувство настигло меня после гибели отца, вот только оно не так остро ощущалось.       Нужно снова призвать одиночество. Знаю, оно опасно, оно увлекает. Стоит только однажды увидеть, насколько это спокойно, больше не хочется иметь дело с людьми. Должно быть, что-то надломилось внутри меня. Я это ясно ощущаю, потому как больше не чувствую себя человеком, которому нужна помощь. Я даже не воображаю себя животным, которому требуется защита. Я представляю себя бездушной куклой, цель существования которой сводится к одной составляющей — ждать.       Чего?       #когда всё то, что происходит со мной, наконец, закончиться…       Меня постиг момент, имя которому «мальчик». И в результате этого «момента» сместились приоритеты. А всё от того, что я упала с высоты своих иллюзий. И упала-таки больно. Теперь этот ушиб неизлечим.             Я ступаю в темноту. Слезы подкатывают к горлу. Нет. Я не жалею. И никогда не буду жалеть о том, что произошло между нами...       Ведь тот мальчик…       #Мальчик, которого я любила… На мгновение стал моим.       Город. Время. Ветер. Пробки. Метро, мигающее своими желтыми глазами...       Я обессилено роняю себя на пустую лавку, начинаю бестолково таращиться на тени городских огней… К вискам приливает кровь, пляшет на скулах лихорадочный, больной румянец. Кажется, дотронешься до него и опалишь лицо напряжением, затаившемся на кончиках пальцев.       За моей спиной звучит сплав рок-н-ролла и скиффла, бьется в судорожном веселье громкий бит. Я невольно начинаю вслушиваться в звуки дискотеки.       Мелькают тени… Одна, вторая, третья… Вокруг меня кричит и веселиться generation. Я — его часть. Его маленькой частицей была и семья Глеба.       Неужели? Неужели. Это generation — кофе, сигарет, тату, книг, Instagram, рассветов, музыки, всяческих неординарных вещей, непонятных жанров, чувств и возможностей… Почему же оно по праву называется generation свободы? Ведь именно оно отобрало у меня Глеба.       Generation, установившее так много условностей, которым трудно соответствовать не может быть свободным.        City судорожно вскрикнул за моей спиной, зажигая на своих высотках яркие вереницы огней.       А может быть… Мгновение.... и на одной из многоэтажек закрутятся пои. Кто-то насадит несколько огоньков на ребристый железный веер, и пуститься в бешеный танец… Кто-то плюнет огнём в спящее небо, на мгновение, протянув трап между двумя небоскребами; брызнет искрящиеся пламя на концах крутящегося стаффа; расползётся золотистый свет fire-show, по которому захочет пробежаться заскучавшая старушка-луна?       Нет…       Луна расправляет молочно-голубые крылья и медленно поднимается выше.       Ладно. Налей ещё брюта, луна. Запомним эту ночь, твоя взяла.       ***       Я бросаю сумку под стол.       Работа. Учёба. Учёба. Работа. Сон. Чай. Учёба.       Круговорот, от которого невыносимо тошно.       Н-е-е-е-т… С этим миром что-то не так. Он холодный. Холодный и скользкий. Он не дарит надежды. Он её отбирает.       Наш world — обиталище трудностей и неудач. Мы невольно загниваем от них, ведь они повсюду. Единственное, где их нет — в наших желудках, потому что там ничего нет.       Я обессилено подхожу к рукомойнику, берусь за губку… Тарелка выскальзывает из моей руки и со звоном ударяется о линолеум. Судорожно стирая кровь с пальцев, я медленно сползаю на пол. Приглушённый стон распадается на части, расслаивается во времени и пространстве. Дробная, рваная мозаика из самого сильного и неминуемого сожаления.       #Почему в клочья реальность дробиться?..       Реальность ли это вообще?..       Зато всё честно. Никакой мишуры. Я впервые не вру сама себе.       В приоткрытое окно медленно заползает ночь, откуда-то доносится голос Джона Купера, звонкий голос Кори вторит ему. Но почему же так тоскливо?.. Жизнь кажется безнадёжной, даже тогда, когда солисты Skillet орут из соседского магнитофона.       Когда я добираюсь до дивана, грея озябшие руки чашкой чая, слышу осипшую трель звонка. Это ожидаемо. Хозяйка явилась за оплатой.       Я встаю.       — Прости… Припозднился… Чашка со стуком разбивается о пол. Мы одновременно сгибаемся над осколками... Но что-то заставляет нас резко оторваться от них и взглянуть друг на друга. — Drago отпустил меня… Я чувствую, как Глеб прижимает меня к себе. И всё же он рядом… #Мальчик, которого я люблю…