Часть 1
6 августа 2018 г., 19:43
Если Вы когда-нибудь видели хотя бы раз, как Чанёль улыбается, то вряд ли у Вас выйдет забыть эту улыбку. Немного хищную, особенно в сумерках небольшой комнаты, когда единственный источник света — Луна, которая бесстыдно заглядывает в окно своим огромным бледным лицом, и звезды, что стыдливо укутались в одеяло из тёмных туч. Если Вы хотя бы раз в жизни видели, как Чанёль, черт возьми, улыбается своей особенной улыбкой, пока над ним нависает миниатюрная фигура, на бёдрах которой уже так собственнически лежат большие и чуть грубоватые ладони, то больше у Вас из головы эта улыбка никогда не выйдет.
Кёнсу тоже прекрасно знает, в чём особенность этой яркой улыбки, потому что стоит ему что-то со смешком нашептать в горячий и долгий поцелуй, как тело прошибает миллионом мурашек, ведь альфа с его пухлыми губами иногда может творить такие вещи, что никто бы и не подумал, что он на такое способен. Ведь днём они самая обычная парочка, если не считать того, что Кёнсу с его взглядом а-ля «не подходи, если хочешь жить» совершенно нетипичный омега, который совсем не пара высокому альфе с глупыми шуточками и гитарой за спиной, но ночью что-то определённо идёт не так. Хотя… Стоп. Кажется, между ними все идёт не так ещё с тех пор, как они влетают друг в друга в университете пару месяцев назад. Да-да, именно в тот момент, когда даже молодой преподаватель истории на кафедре решает, что сейчас, кажется, начнётся, как минимум, третья мировая. И победит, конечно, Кёнсу, потому что эти двое совершенно друг другу не могут подходить даже в качестве одногруппников.
Что-то идёт не так, да, определённо, потому что побеждает Чанёль. Потому что на следующую же ночь Кёнсу уже оказывается в его постели. Потому что ничего не меняется уже два месяца. Потому что омега только днём может в столовой окунуть новенькую тетрадку своего парня в суп и сказать, что это вышло случайно, только днём он может с дьявольской улыбкой затащить Чанёля в туалет прямо во время пары и обломать его на самом интересном месте, когда уже почти расстёгивает брюки с кучей неправильно наглаженных в попытках стрелок, только днём он показывает зубки, а альфа терпит. Но ночью… Ночью они попадают совершенно в противоположный мир, особенно если совершенно случайно родители Чанёля уезжают в очередную командировку или Кёнсу умудряется вылезти в окно прямо в руки своего заботливого альфы с ключами от новенькой папиной машины.
Именно ночью Кёнсу, как маленький котёнок, прячет свои коготки и поддаётся дрессировке, особенно если альфа, как сейчас, оставляет на округлых и уже порядком покрасневших ягодицах очередной шлепок большой ладонью, отчего по тёмной комнате разносится горячий и такой соблазнительный стон, разрывающий почти звенящую тишину. Голос у омеги настолько чертовски соблазнительный, что, если честно, Чанёль бы слушал подобные песни для своих больших ушей не прекращая целую вечность, но сегодня им нельзя шуметь, ведь он сейчас тянет бедра омеги вверх, мерно входя в горячее и мокрое тело под собой лишь наполовину, мучая и дразнясь, на своей небольшой кровати, в своей комнате, в которую они даже дверь не потрудились закрыть, а не где-нибудь в ванной во время его знакомства с родителями омеги или в той же новой машине его отца, где эмоции можно было бы выказывать и погромче. Сегодня ведь они с Кёнсу готовятся к экзамену, от которого зависит дальнейшая учёба альфы на факультете. Причём, как ни странно, готовятся они лишь часов до одиннадцати, а потом заботливый отец Чанёля стелит им, естественно, в разных комнатах, отправляя спать. И кто ж, чёрт возьми, знал, что Кёнсу в два часа ночи подкатится к нему под бок совершенно без одежды, но с шуршащим квадратиком между худых пальцев со своим блядским «Чанёль-хён, а, может быть, ты меня поблагодаришь за то, что я помог тебе с этой сложной химией, мм?»
В такие минуты омега был настолько соблазнительно хорош, что Чанёль — двадцати с хвостиком летний Чанёль, у которого за всю жизнь было приличное количество омег, что с его-то внешностью вполне объяснимо — просто не мог удержаться, как мальчишка краснея и позволяя этому чертёнку устроиться на своих бёдрах. Впрочем, соблазнительно хорош этот чертёнок был и сейчас, когда грудью прижимался к горячему матрасу со сбившейся куда-то в волшебные дали простынью и так откровенно выгибался, поднимая свои шикарные до фетишизма бедра на разъезжающихся ногах, пока сам Чанёль чертовски медленно заполнял его собой, честно говоря, быстрее желая испортить уже второй презерватив, и кусал куда-то в шею и плечи, склоняясь грудью к вздрагивающей спине и прикрывая влажные и горячие губы сердечком своей ладонью, чтобы один вредный омега вёл себя потише.
— Не шуми, солнце, в соседней комнате спит Сехун, — горячий шёпот на ушко, который совершенно не помогает омеге как-то там заглушить свои громкие стоны, уменьшать громкость которых как-то вообще не хочется, снова до мурашек и дрожи в коленках проходится по всему телу, пока омега подвиливает заговорчески бёдрами, подаваясь назад, и медленно ведёт языком по прохладной ладони, оставляя на ней влажные следы. Ему думать о каком-то там послушном младшем братике Чанёля, который как самый милый в мире одуванчик всегда сидит в своей комнате, если так хотят родители, совершенно не хочется. Ему хочется, наконец, чтобы его лопоухий парень уже перестал его, в конце концов, мучить и, как минимум, вошёл уже нормально. Но нет, Пак Чанёля заботит только тишина, а ведь что такого, если семнадцатилетний мальчишка подрочит там в своей комнате на то, как его старший брат развлекается со своим парнем, главное ведь, чтобы родителям не рассказал, ну и чтобы эти самые родители не услышали. Да и, в конце-то концов, им лет-то сколько уже, а они все прячутся!
Омега совершенно не доволен тем, что Чанёль пытается его заткнуть, а потому только мычит в его ладонь протестующе, пока сам с силой толкается бёдрами навстречу его большому члену и закатывает блаженно глаза. И даже как-то все равно, что презервативы съедают кучу ощущений, а без них совсем никак, ведь совершенно точно нельзя оставлять следов на месте преступления, да и идти под утро в душ очень шумно. Это хоть что-то, причём очень неплохое «что-то», потому что Чанёль, которому порядком надоела эта игра, тянет горячего омегу на себя, практически усаживая его на свой член, и со свистом втягивает воздух от каскада новых ощущений, пока Кёнсу так откровенно пошло играется своими худыми пальчиками то со своими горящими от возбуждения сосками, то с припухшими губами, то с длинным язычком, который иногда говорит совершенно непристойные вещи, и тает от того, как альфа в такт своим движениям скользит прохладной ладонью по его возбуждению и рычит куда-то в шею, то кусаясь, то нежно засасывая почти белую в темноте кожу.
— Или ты так хочешь, чтобы он к нам присоединился, а, ненасытный ты дьяволёнок? — едва уловимый скрип кровати практически в унисон с горячими вдохами и выдохами, мерными хлюпающими звуками, шлепками двух разгоряченных тел, и приглушёнными необходимостью стонами, будто совершенно стирают границы всего позволенного и не очень, потому что Кёнсу хорошо от того, как свободная ладонь альфы прижимает его к своей груди, почти с нереальной нежностью оглаживая подрагивающие от напряжения мышцы, а головка определённо лучшего из всех бывших ранее члена альфы ударяется прямо по нужной точке. А Чанёлю хорошо от мысли, что утром он совершенно точно сдаст это чёртову химию, чтобы отпраздновать её именно таким же подарком в виде Кёнсу, только уже где-нибудь в подсобке института, а, может быть, и в библиотеке, оставляя потёки спермы между страниц какой-нибудь энциклопедии. Потому что оба тают от осознания, что сейчас принадлежат друг другу, а заодно и от той точки возбуждения, когда становится уже плевать на все границы и запреты.
— А, может быть, и хочу.
У Кёнсу голос немного подрагивает, потому что говорить, дышать тяжело от переполняющих ощущений, сглатывать тугую слюну, что скапливается в уголках губ, и стонать приглушенно, правда, очень сложно. Это он, впрочем, усвоил ещё в их первый раз, когда Чанёль со своей гитарой прямо перед какой-то там репетиций заявился к нему в дом, чтобы отдать какую-то там тетрадь, которая выпала из его сумки во время их странного знакомства. Тогда они чуть ли не набросились друг на друга с порога. И кто знает, из-за того ли, что у Кёнсу не было никого уже продолжительное время из-за дурного характера, или из-за того, что на тот момент ещё парень Чанёля вынес ему перед этим весь мозг. Альфа тогда, к слову, на репетицию не успел. Так или иначе, вместе с голосом дрожал и сам омега, запрокинув голову назад и слишком влажно и с нескрываемой страстью отвечая на поцелуй.
Слишком мокро. Слишком жарко. Слишком откровенно пошло. Особенно когда Кёнсу мычит что-то в поцелуй на ругань и маты альфы, который совершенно не доволен, кажется, ненасытностью своего любовника им одним, если он не против ещё кого-то в их сейчас постели. Но в то же время… Чанёлю так хочется, чтобы его парень заткнулся и просто прекратил стонать так громко, предупреждая этим скорый оргазм, что он не замечает одной детали. Совсем небольшой детали, что скрывает скрип кровати, мычание и рычание в поцелуи от особенно глубоких толчков, царапанье одеяла, а иногда и деревянных частей кровати, потому что омега свой маникюр в такие минуты не щадит. Да и зачем ему это.
За ними кто-то наблюдает. Причём наблюдает довольно давно, и с точностью может сказать, что, да, эту особенную улыбку он вряд ли сможет когда-нибудь забыть, точно так же, как и блестящие в свете луны от смазки бедра омеги, что так скакал на его брате. Раскиданные подушки и использованные презервативы на полу. Сжимающиеся ладони на широких плечах. Горячее дыхание. И запах страсти, потому что, кажется, что эти двое сломают кровать, если не остановятся.
Сехун, честно говоря, чувствует себя здесь абсолютно лишним, наблюдая исподтишка за тем, как его собственный брат сначала закидывает ноги миниатюрного омеги с застенчивой днём улыбкой к себе на плечи и касается его языком там, где в эту же секунду он сам хочет коснуться, чувствуя, что в его штанах происходит что-то странное. Он наблюдает за тем, как омега жмурится и зарывается пальцами в кудрявые волосы его Чанёля, притягивая ближе и выгибаясь. Он наблюдает за тем, как омега кончает в первый раз, зажимая себе рот ладонью и пачкая тёмные пряди на макушке альфы своей спермой. И в этот момент Сехун сглатывает, потому что ему вдруг кажется, что слизать все это с утонченного тела — самая лучшая идея на свете.
Но он даже с места сдвинуться не может, особенно когда стояк начинает намекать на то, что от него стоило бы избавиться. Нет, чёрт возьми, Сехун знает, как это сделать, но не может даже пошевелиться, потому что прекрасно видит даже в темноте, как Чанёль протягивает этому с виду невинному маленькому омежке уже второй блестящий в сумерках квадратик. А дальше он уже не помнит… Потому что его рука оказывается на собственном возбуждении ещё в тот момент, как омега берет влажную резинку в рот, зажимая её пухлыми губами, а дыхание совершенно прерывается, когда эти самые пухлые губы раскатывают презерватив на всё его стоящем члене его брата. Сехуна переклинивает, ведь омега при этом так развратно виляет своими бёдрами, скрытыми лишь лёгкой тканью одеяла, и то только наполовину, что очень хочется пристроиться сзади и помочь. И плевать, что у Сехуна ещё ни с кем не было, плевать, что это омега его брата… А особенно плевать на то, что он шёл вообще-то на кухню за водой.
Момент, когда Чанёль уже сам начинает делать медленные толчки, пока Кёнсу раздвигает ноги прямо перед открытой дверью, в проёме которой и притаился нежданный гость, Сехун пропускает. Точно так же, как и тот факт, что своей рукой он просто не может довести себя до пика. Альфа так сосредоточен, удерживая этого соблазнительного парня за бедра и насаживая на свой член, что у Хуна просто не хватает сил держать себя более в руках, ведь и Кёнсу совсем не так прост, когда так неосторожно показывает ему своими же пальцами все чувствительные места и причмокивает в мокрый поцелуй с таким наслаждением.
Ему просто не хочется отрываться от них двоих. Но ещё больше не хочется уходить. В альфе бушует желание стать частью того безумия, что происходит между ними. А мысль о том, что это как-то ненормально, в его голову даже не приходит. Ему хочется, чтобы Чанёль уступил ему место, поделился и поцеловал, пока Кёнсу будет изучать его касаниями. И своими губами. Там, где сейчас его рука, которая совершенно не помогает.
Сердце в груди замирает у них троих почти одновременно: у Кёнсу от особо глубокого толчка, у Чанёля от дурных слов омеги, а у Сехуна от того, что эти двое теоретически не против третьего. В голове сразу рождается столько образов, да и стоит уже на двенадцать настолько слишком, что больно даже просто шевелиться. Ему срочно нужна помощь. Прямо сейчас. И, Господи, ему вдруг кажется, что омега с невероятно хитрой улыбкой на губах, оторвавшись от поцелуя, вдруг манит его к себе указательным пальцем, пока Чанёль продолжает вбиваться в податливое тело. И альфа не может разобрать, кажется ему или нет.
А ему действительно не кажется, потому что Кёнсу замечает его уже довольно-таки давно, ещё после первого чужого полустона в этой комнате и решает лишь подразнить. И себя. И его. И Чанёля, который брата, впрочем, тоже замечает и только инстинктивно прижимает своё к себе, рыча что-то на красное от многочисленных укусов ушко омеги. Ему эта идея не нравится. Да, если честно, она не нравится всем троим, но ноги несут младшего альфу сами, границы между двумя партнёрами у Кёнсу стираются вместе с неловкостью и страхом, а ревность Чанёля только идёт на пользу. По крайней мере, Кёнсу, которого он заставляет прогнуться сильнее, делая более грубый толчок, как только пухлые губы касаются тонких и подрагивающих от волнения странным, но приятным поцелуем.
Сердце Сехуна окончательно останавливается. Парень его брата, который столько раз возбуждал в нем мальчишечьи фантазии одним лишь своим видом, сейчас целовал его так откровенно в горящие от смущения губы и тянулся руками в его штаны с самой блаженной улыбкой, пока Чанёль рычал, глядя в его глаза, и брал грубее, показывая, что главный здесь все равно он. А младшему и не нужна была главная роль: он таял уже от того, что довольно маленькая ладошка исследовала его стояк через уже влажную ткань домашних штанов, вторая игралась уже под этой тканью с разгоряченной наблюдением головкой, принося просто миллион странных ощущений одновременно, а самые прекрасные на свете губы настойчиво накрывали его собственные.
Он вообще, кажется, умер. Так же, как Чанёль от ревности. И так же, как Кёнсу от странного чувства внутри, словно он переевший сметаны (причём в буквальном смысле чего-то похожего на сметану) кот. И за этого кота сейчас два брата готовы были подраться. Пока Чанёль рычал что-то, утыкаясь поцелуями и грубыми укусами в изгиб ароматной шеи своего омеги, Сехун только с каким-то особенным чувством поддавался умелым рукам, замечая, какую эйфорию от происходящего ловит омега. Кёнсу, зная где-то в глубине души, что ни старший альфа не остановится, ни его младший братик, просто кайфовал от ощущения пульсирующего члена в себе и новой на вкус кожи под своими губами, пока спускался ими к тому заветному месту, где дразнился кольцом из своих пальцев. Ощущений всем хватит сполна. Или уже хватило.
Ведь Чанёль будто теряет голову, когда видит сквозь пелену приближающегося волнами оргазма, как Сехун собственически зарывается пальцами в волосы его омеги, как Кёнсу сам берет за щеку головку его члена без каких-либо колебаний и играется своими изящными пальчиками с его яичками и как, в конце концов, эти двое вдруг оказываются в отдельном мире. Уже что-что, а в минете этому дьяволёнку равных нет. Это знает и Чанёль, и Сехун теперь, потому что горячие и искусанные в кровь губы обхватывают его член так неожиданно и крепко, что по телу пробегают мурашки табуном туда-сюда. Как Кёнсу головой. Вверх-вниз. Пока у альфы от неизвестных ранее ощущений подкашиваются коленки, а губы раскрываются в рваных глухих стонах. И это лучшая награда для старающегося Кёнсу, на губах которого мешается слюна, кровь и чужая сперма. Омега хочет ещё. А Чанёль хочет, чтобы Сехун заткнулся, потому что он вообще не понимает, когда и как это все переступило границу.
Но границу переступает и он сам, в какой-то момент решая, что если младшенького в его первый раз не заткнуть, то родители точно сбегутся, а ещё и соседей позовут совершенно точно, потому что гортанные стоны ну слишком уж громкие. И раздражающие. И Чанёль, наверное, отлично понимает почему, ведь его малыш так старательно обводит языком каждую венку на члене его брата, так нежно местами посасывая его головку, зубками едва сдвигая крайнюю кожу, и берет иногда по самое основание, что его определено хочется похвалить. И отшлепать.
Да, отшлепать, именно поэтому в какой-то момент на молочной, но уже порядком исчерченной синяками коже омеги появляется новый красный след, на что он только шипит, даже не думая выпускать член изо рта. Из своего, блять, горячего рта. И за это следует взять ремень, потому что у Чанёля от впечатлений голова идёт кругом, ведь его чистенький и такой невинный омега с какой-то дьявольской ухмылкой сейчас цепляется своими пальцами за костлявые бедра его брата, старательно втягивает щёки и ещё и прыгает на его члене, да так, что альфа теряется. Ведь ему хорошо. И Сехуну тоже хорошо, потому что именно это читается в его глазах.
— Маленькая ненасытная шлюшка, — только и успевает прорычать Чанёль, после заглушая собственный стон, ведь Кёнсу такое обращение явно не нравится и за это он вполне недвусмысленно сжимает в себе большой член своего парня, при этом начиная брать глубже и чуть постанывать, посылая по телу младшего альфы вибрацию.
Сехун от этого откровенно млеет, потому что, нет, у него были омеги, но ни один из них не делал ему такого минета. Он только и может, что глаза закатывать и как-то инстинктивно тянуть старшего за волосы ближе, заставляя брать глубже и быстрее, ведь низ живота сковывает неприятной тяжестью. Ведь ему хочется ещё. И плевать, что Кёнсу иногда противится, толкаясь затылком в его ладонь и шипя. Он всё равно ловит с этого кайф, довольно громко выстанывая приятное для слуха имя и так же громко не соглашаясь со словами своего брата.
— Он просто хороший мальчик.
— Заткнись, — у Ёля выходит как-то очень уж резко, отчего омега вздрагивает от особо глубокого толчка и замирает, хотя тело по инерции ещё движется вперёд, а губы проезжаются снова почти до основания. Ему и делать-то ничего не надо, альфы делают всё за него. И плевать, что у него такого ни разу не было… Хотя стоп. Было. В самых мокрых снах. И он сейчас на секунду даже подумал о том, что ему бы двух альфа хотя бы на одну течку. И он был бы счастлив. Определённо.
Только вот мысль эта выпорхнула почти сразу же, ведь сверху послышались чмокающие звуки. И ревновать очередь пришла уже Кёнсу. Прямо над ним его альфа целовался сейчас со своим братом, так откровенно мокро и горячо, что омега опять замер, чувствуя, как внутри что-то дрожит от перевозбуждения, впрочем, как и у его партнёров.
Чанёль не понимает, зачем он вообще это делает, но сейчас, кусая нижнюю губу и бормоча что-то в поцелуй, чувствует, как внутри него все слишком резко переворачивается. И пускай они борятся за активную роль в этом сумасшествии. Пускай в комнате мешаются сладкие запахи. Пускай Сехун как-то по-особенному стонет, цепляясь за волосы омеги и делая пару глубоких и, видимо, последних толчков. Ощущения слишком умопомрачитальные, ведь их языки сплетаются в странном танце, от которого Чанёль только ускоряет темп, а Сехун вдруг с каким-то совсем не мужским писком отстраняет омегу от себя.
— Чёрт!
Еще пара секунд, и на покрасневших губах Кёнсу, у которого только что отобрали такую сладость в виде члена младшего альфы, красуется чужое горячее семя. А заодно и на шее, открытых острых ключицах и щеках. На длинных ресницах и частично на растрепавшейся челке, впрочем, тоже. И, вообще-то, омегу это совсем не радует, ведь ему теперь точно нужно в душ, а шуметь в родительском доме этих двоих ночью — значит нарваться на недопонимание.
Но Сехуну уже как-то всё равно. Его дыхание сбивается, и он практически проваливается в сладкую негу, только и замечая, как с покрасневших губ омеги стекает его собственная сперма. Каплями. Один. Два. Три. Ноги его уже не держат. Не держатся и мысли в голове. Кроме одной, конечно. Только что ему отсосал парень его брата, пока он с этим братом целовался. Чёрт. Почему же это звучит и выглядит так идеально?
— Мог бы и в рот, — хотя этого альфа уже не слышит. Хотя бы потому что он оседает на пол, думая, что никогда в жизни рукой бы не смог довести себя до такого оргазма. Определённо. Зато эту недовольную фразу слышит Чанёль, желая сейчас просто выгнать из комнаты собственного брата и как следует проучить Кёнсу. Но о наказании он подумает потом, потому что сейчас ему слишком хорошо. Только вот… Будет ли вообще это «потом»?
— Ну ты и блядь, Кёнсу-я, — и не понятно, ласково это сказано или нет, но в поцелуй альфа своего маленького дьяволёнка тянет вполне спокойно, слизывая с пухлых губ чужую сперму и как бы снова присваивая себе, ведь им двоим сейчас хватает только поцелуя, чтобы замереть в какой-то момент с именами друг друга на губах, а потом окончательно провалиться в другой мир со звёздочками и искорками перед глазами. И уже отошедший немного от оргазма Сехун чувствует себя в этом мире явно лишним.
***
— Ох, чёртов будильник, — Сехун, малость помятый и невыспавшийся, подрывается с кровати слишком уж резко, отчётливо чувствуя, что у него болит голова, на кухне этажом ниже папа жарит блинчики, а душ уже занят. Это он уже не чувствует. Слышит. Когда, наконец, выключает этот дурацкий будильник. Новый день. Новый скучный день в школе. А Чанёль со своим парнем, который сейчас, похоже, в душе, всю ночь не давали ему спать. Стоп… Который сейчас в душе… Кёнсу! — Вот же блять. Из Сехуна заспанным голосом вырывается только это. И он вдруг ловит ступор, так и замирая на кровати в странном положении. Неужели ему настолько необходим омега, а стены в доме такие тонкие, что ему мог присниться этот чёртов До Кёнсу со своими чёртовыми пухлыми губами на его члена? Да ещё и с чёртовым поцелуем с Чанёлем! Блять… Но ведь это же только сон. Сехун ведь проснулся в своей кровати. В одежде. В немного странном состоянии, но во всё том же отвратительном настроении, как и каждое утро. Сехун просто не мог участвовать во всем этом приятном, но неправильном занятии. И плевать, что губы немного горят, когда он к ним прикасается, а утренний стояк как-то не особо беспокоит. Чёрт. Это все сон. По крайней мере, это не могло быть реальностью, ведь он не вставал сегодня ночью за водой, не подглядывал за альфой и омегой из-за угла и не целовал Чанёля так жадно и трепетно одновременно, пока ему делали самый шикарный, а заодно и первый в жизни минет. Нет. И плевать абсолютно на непонятно откуда взявшийся на прикроватной тумбочке презерватив с отпечатком слишком сильно знакомых губ с едва заметной обычно помадой на блестящей упаковке, который альфа пока не видит из-за будильника, что только что выключил.
