Метро

Цветастое, нещадно палящее знойное лето медленно перетекало в залотавую осень. Горячий душок ещё бродил меж домов, напоминая о последних минутах… секундах этой прекрасной поры. Больше не будешь сидеть на крыше всю ночь, в ожидании рассвета. Теперь не сможешь гулять под тёплым дождём. Не будет речек. Не будет посиделок у костра. Беззаботность кончилась также быстро, как и началась… Остались лишь воспоминания, медленно вплетающиеся в это лето, словно цветы в гербарий. Последний учебный год был обязан быть сложным. Разве нет? Эти чуть ли не каждодневные тесты, проверки и суточное зубрение. И экзамены. Они были тем, чего боялся каждый школьник. Словно что-то очень даже привлекательное, но настолько мерзкое и пугающее. Утро не начиналось с кофе. Оно начиналось с отскребания себя от кровати. Приходилось делать огромные усилия, чтобы преодолеть собственную усталость — потому что четырёх часов сна критически не хватало — и лень, а после собирать сумку, приводить себя в порядок и идти на встречу знаниям… А также боли. Улыбки не придавали даже тёплые дуновения ветра. Они лишь напоминали о минувшей радости, чём-то уже недостижимом. А вскоре стало и вовсе холодно. Пришлось ездить на метро, чтобы, не дай Бог, не подхватить чего-то и выбиться из колеи. Это пострашнее, чем простой недосып. Первые дни казались ему непростым испытанием. Первый месяц учёбы — чем-то страшным. Все эти проверочные диктанты/тесты/опросы, на тему «а помнишь ли ты хоть что-то с прошлого года?». Они выбешивали, потому что Дазай помнил всё. Он не был лучшим в школе, ему хватало простого определения «отличник». Даже ровная полоска губ с каждым новым днём на мини-мини-мини-мини-миллиметр сдвигалась вниз, словно выгибаясь. И иногда казалось, что он злится. Нет, не на кого-то там. Скорее всего, на себя. Планировал-то он сдохнуть ещё в конце лета, но тянет почему-то. Обидно за собственную нерешительность. Пройдя, как обычно, в конец вагона, он молча уселся, переплёл руки и опёрся на них, зевая. В начале своего пути всегда хотелось спать — укачивало неимоверно. А ещё плюсиком была продолжительность дороги. Никаких учебных заведений возле его дома не было, так что приходилось ходить достаточно далеко. Но на метро это были всего каких-то сорок минут. Только шесть утра — он уже на вокзале. Тут всего чуть-чуть к метро спуститься, а после спокойно сесть. И ещё раз. Дазая выбешивала эта однообразность. Пока собственная мать не нашла его в ванне, изрезавшего себе руки и шею. Но нет. Похоже, Судьба решила над ним издеваться до конца. По сонной артерии он не попал, а вену всё же задел. Тонкая, слишком синяя на белоснежной коже — она всё больше и больше переливалась в алой воде. А дальше скорая. Больница. Швы. Не прошло и пары недель — он снова вышел в школу. Перебинтованная шея, руки. Это всем казалось странным, лишь учителя знали о происшествии, решая молчать и избегать общения с мальчиком. Ему только того и нужно было. Психологи местного розлива улыбались и пытались поддержать, мотивируя всё заезженными примерами. Ты ведь не хочешь огорчить близких? А хочешь ли ты чего-то добиться? Чего не хватает жизни? И всё сводилось к одному — живи. Снова же все повторяют этот шаблон. У Осаму уже голова кругами ходила. Но они не говорили о главном… Ничто так не заставляло жить, как привязанность… Люди были зависимы друг от друга — это давало новый глоток воздуха. А вот односторонняя — губила. Человечество очень странное. Они желают взаимности, боясь какой-то ответственности. Дазай же не боялся. Но его немного напрягало вот это вот всё. Его никто не любил. Никому он не нравился. И его сердце никому не «принадлежало», как выражались некоторые ванильки. Зато он знал, что если и понравится ему кто-то, то это навсегда. Кто же знал, что это время так быстро наступит. Очень неожиданно. Он, как и всегда, сел в самом конце. Вокруг о чём-то говорили сонные люди, но они размещались где-то в начале. Поэтому, уже по привычке, Дазай облокотился затылком о холодную стенку, прикрывая глаза. Веки как-то быстро налились свинцом, да и чересчур бледная кожа напрягала. Он хотел сдохнуть — но не таким мучительным способом. Спокойно выдохнуть никак не получалось. Какие-то обрывки пара вылетали, лишь он приоткрывал рот. На улице было достаточно неплохо, для зимы. Чуть солнышка, снега и этого тихого скрипа. Слышать, как у снежинок ломаются позвоночники — не лучшее занятие, но очень умиротворяет. Особенно «умир»отворения сейчас и хотелось. Что-то рядом непривычно скрипнуло и Дазай уже был готов сейчас попросить пересесть, — напротив же свободно! — но не решился. Лишь приоткрыл веко — рот захлопнул. Рядом сидящий парень устало пялился в потолок. Достаточно упорно и серьёзно, чтобы Осаму переборол свой внутренний смешок. Он отвернулся к концу вагона, продолжая разглядывать объявления и постеры, не обращая на этого парня больше ровно никакого внимания. Но всё было не так просто. Следующее утро началось также. Всё тот же крайний диван. Всё те же две остановки. Всё тот же рыжий и серьёзный парень. Вот только он по дороге ещё и заснул. А вот Дазай не отказал себе в удовольствии поразглядывать человека своего возраста так близко. По крайней мере, он точно был в старших классах. Только форма отличалась. Под курткой не было особо видно, но полурастёгнутая собачка показывала достаточно, чтобы Осаму сделал вывод: это школа по соседству. Нет, она не была так близко. Туда ещё топать добрых три остановки, но это и не было так далеко, так ведь? Понял то, что что-то не так, лишь тогда, когда стал караулить парня взглядом. Просто сидеть и отсчитывать эти пару остановок, разглядывая дверь, пока тот рыжик не переступит порог и, как всегда, не усядется рядом. А уже вскоре, — прошло каких-то семь дней — он осознал, что не так уж и против, если парень будет засыпать на его плече. Было это всего лишь раза три, но понимание того, что Осаму может быть кому-то нужен (пусть и в качестве подушки), согревало. И ещё чёртова неделя. Чувствовать кого-то рядом в метро — стало даже чем-то приятным. Нет, то, что он злобно рычал, лишь кто-то заходил на первой же остановке и хотел сесть именно рядом, конечно, немного пугало. Лишь диванчик прогибался под лёгким телом заново — Дазай заново ощущал… Это стало очень привычным. Привычные рыжие пряди падали на его плечо, тихое посапывание сбоку заставляло улыбаться. Пока это самое сопение не сменилось тихими попытками шмыгнуть носом, чтобы дышать спокойно, но как он понял — не выходило это из-за насморка. На следующее утро, под странные взгляды окружающих, Осаму начал укутывать шею того шарфом, лишь чужая голова заново упала на него. Чуть вытянул краешек, почти до самого носа и вложил в кармашек школьного пиджака простую записку: «начни уже лечиться и носить шарф и шапку :), холодно же». Да, на следующее утро тот всё же пришёл в шапке и в том же шарфе, что вчера подарил ему Осаму. А ещё минут пять просто с какой-то опаской пялился в начало вагона, немного напряженно скрипя зубами. Опять же, это только вызывало улыбочку, что он уже перестал скрывать. Но всё же укрывал её за своим шарфом. Потом выходные на праздники. Как-то само собой вышло, что Дазай прокатался один день на метро, просто потому что а-что-ещё-делать-то. И ещё пару дней сидел в комнате, почитывая классику и умирая со скуки. Хотя нет, умереть уже хотелось чуть меньше, но это желание полностью не пропало. И заново, по накатанной. Правда, после Нового Года хотелось сделать что-то безумное и странное. Кого-то порадовать чем-то, ведь в этом и заключается праздник, разве нет? Уже подъезжая к своей станции, Дазай аккуратно засунул маленькую коробочку с печеньем рыжику в сумку. Он с каким-то упоением вчера оборачивал её ярко-алой бумагой, заплетая чёрный бант и цепляя маленькую записочку, словно по традиции.

«Не хочу огорчать (или радовать?), но ты, похоже, единственный, кому в этом году удалось получить от меня подарок. Хорошо провести этот год. Прокататься, я бы сказал…»

И, быстро выпрыгнув на своей остановке, чуть не задохнулся. Это, наверное, было странно со стороны. Раньше его даже пугали сверстницы этим своим визгом и неловким приливом крови к щекам. А сейчас казалось, что он и сам не лучше. Зато, со спокойной душой, уже смог сказать: «этот человек его зацепил». Дальше было интереснее. Последующие дни рыжик не сводил с него взгляда, даже когда Дазай многозначительно ему улыбался, мол, чего сверлишь меня 25/8, нравлюсь что ли. Но не смог даже сказать ничего вслух. Стал скучать по этой лёгкой тяжести на плече и тихого голоса во сне. Правда, не так долго сталкерство продолжалось. Ещё неделя — всё забылось. Как было сложно, когда рыжик пропал. Если быть уж совсем честным, то Дазая немного дрожь брала, когда кто-то всё же усаживался рядом. Когда рядом звучал чей-то голос. Но намного хуже было, когда было тихо. Абсолютная тишина и покой стал чем-то сродни наказанию. Да уж, Осаму бы никогда не подумал, что какой-то человек вот так вот запросто заставит скучать своим отсутствием. И дело даже не в том, что ему не хватает простого общения, каких-то там нежностей, улыбок и отношений. Во-первых, Дазай даже не говорил с ним ни разу. Во-вторых, не знал ни о его интересах, вкусах и предпочтениях. И, в-третьих… Ему его не хватало. Дни всё летели. Сумраки быстрее дня окутывали время. Капающие, словно с чьей-то кисти, акварелью окрашивали бледное небо. Лишь снег остался нетронутым, чуть покрываясь тёмной вуалью ночи. Девушки перестали гулять так поздно. Машины всё реже ездили в позднее время. А Дазай всё чаще стал прогуливаться домой пешком. Нравился этот тихий шёпот ветра и приятный слуху хруст. Белые лапатые комочки падали редко, но они были и всё время пополняли ряды снежных завалов. И каждое утро, идя к метро, Осаму имел возможность наблюдать немного раздражённых погодой водителей, что с какой-то небрежностью смахивали со стекла оледеневшую корку, с которой дворники справиться не могли. Да и те самые пешеходы бесились. Дорога покрылась скользким льдом — ходить по ней стало настоящим испытанием на выживание. И всё бы так и продолжилось. Он бы скучал по какому-то незнакомцу, которому отдал с подарком свою частичку и с шарфом, между прочим, тоже. Ненавидел бы себя, ибо даже номера его не знал. Даже, блин, долбанного имени или фамилии. Хоть чего-то! Уже искать легче… Вот только… Идя в очередной раз давно заученною дорогою, Дазай имел неосторожность случайно упасть. Точнее, какая-то машина так резко сигнальнула, что даже ноги, ровно стоящие на этой «ледовой доске», подкосились достаточно неожиданно, да и без ведома хозяина. Конечно, за рулём была девушка, что тут же выскочила и начала помогать, хотя, если честно, превращала положение не в просто плохое, а в очень плохое. Её шпильки не для этой погоды. И не для этой планеты. Зато она попросила прощения. Не то, чтобы он поверил её красивеньким глазкам, нет. Просто она предложила ему кофе. И зашла в какое-то кафе быстрого питания, прося подождать. Вот тут-то вот Осаму и онемел. Его ноги так и норовили заново «отключиться» и уронить его. Владелицы авто он так и не дождался. Не до этого было. Да и не нужно было это кофе. Мало ли, вдруг его увидит тот парень. Подумает ещё, что Дазай, правда, сталкер. Хотя, он уже не уверен, что тот даже его лицо вспомнит… Но вспомнил. Буквально через пару дней. Пусть Осаму и каждый день как бы «случайно» проходил мимо этого заведения и, словно «невзначай», заглядывался на того самого официанта, он всё равно был рад видеть этого парня заново, по их негласной традиции, с самого утра. Когда рыжий комок, громко чихая, запрыгнул в уже закрывающиеся двери, он даже не заметил. Зато Дазай почувствовал, как рядом прогибается жестковатая обивка. Как приятно пахнет его дезодорант. Как… — Привет. Осаму невольно дёргается. Он машинально схватился за края куртки, сдавливая их в кулаки. То ли это было что-то нервное, то ли он просто, правда, напуган. Чувствовал он себя так, словно только что побывал на собрании девочек и выслушал немало сопливых историй о любви. И сейчас переживает их на своей шкуре. Вот только это ещё не любовь. Да и не будет её. Это просто привязанность… Дазай осторожно поворачивает голову, скользя взглядом по застывшей улыбке. Самой прекрасной, яркой и светлой улыбке. По влажноватым, усыпанным белоснежными пушистыми снежинками ресницам. По покрасневшему от мороза носу и милым розоватым щекам. По рыжеватым прядям, словно дарящим в эту холодную пору лишь тепло и… радость? — Я — Чуя, — тихо говорит он. Тянет руку, ожидая точно такого же жеста и, немного замявшись, добавляет: — Спасибо за шарф. — Парень аккуратно проводит кончиками пальцев по мягкой ткани, улыбаясь. Почему-то Осаму лишь глупо поджимает губы, нежным взглядом исследуя каждую ресничку, каждую мелкую, совсем незаметную, веснушку, каждую прядку, выбивающуюся из заколеной назад чёлки… — Он очень тёплый и приятный на ощупь. И за новогоднее печенье — тоже. Оно было вкусным. Ты его сам готовил? Мне понравилось. Это было очень мило с твоей стороны. Я, если честно, не могу засыпать в едущем транспорте. Но в последнее время всё время сплю в метро и, похоже, как бы… прости меня и!.. Осаму совсем не замечает, как аккуратно подаётся вперёд. Достаточно резко, но отстраниться возможность у того была, да и всегда есть… Чуя, как он себя назвал, — как же приятно это имя ложиться на слух, только прошепчи, — лишь чуть прикрыл веки, застывая. Не сказать, что Дазай был доволен. Он был просто офигительно счастлив и в диком восторге. Потому что тот не оттолкнул. Потому что не кричит на него, когда он потихоньку отстраняется и заглядывает в такие ледяные глаза, что просто не могли казаться холодными на этом фоне привычной когда-то солнечной улыбки… Сейчас он поджимает губы. Это было простое касание. Быстрое, мягкое и очень лёгкое, почти что со щемящей нежностью. По крайней мере, именно это чувствовал Осаму. Но он всё равно был смущён. Пусть это и не было заметно… — Номер телефона… — слабо улыбаясь, говорит Осаму, заглядывая в голубые глаза, — И ты прощён… Неожиданно даже для Дазая, рыжик достаёт из того самого кармана пиджака маленький листочек. Простой, для записей, желтоватого цвета. Такой, на которых писал ему он сам. И протягивает записку Осаму. — Думал, что ты сам найдёшь, — пожимает плечами с неловкостью Чуя. И, прежде чем Дазай ответит, парень облокачивается на его плече. Прикрывает глаза и усердно делает вид, что уже давно спит. Так привычно. Тепло. Нормально…