Wolf kiss

— Ты видел, как целуются волки? — Волки не целуются, — легкая усмешка в синих глазах отзывается улыбкой на лице доктора. — Значит, не видел… Их любовь всегда граничит с ненавистью. Когда их разинутые, будто разорванные, кроваво-алые пасти врезаются друг в друга, они буквально в шаге от того, чтобы перегрызть друг другу глотки. Каждый хочет быть главным, первым. Каждый говорит — я стою над тобой, ты должен подчиниться. Животное тепло перетекает из пасти в пасть вместе с горячим дыханием и запахом мертвой плоти, и этот обмен совершенен, он говорит: я — такой же, как и ты; я — убийца. Это схоже с игрой, где победа — дело случая. Челюсти ударяются друг в друга клыками, но один уже смиренно опускает голову, позволяя иметь над собой власть, опасаясь, что сейчас эти челюсти сомкнутся на его горле. Это — не дело случая; это — чутье. Он чувствует, кто здесь главный, кому он принадлежит, и он извивается, пресмыкаясь перед своим избранником. В этом нет ни капли унижения, его уязвимость — вера в безопасность. Он знает, что вожак защитит его даже ценой собственной жизни. Оставаясь у его лап, скуля и пряча разгоревшуюся злость в желтых, как луна, глазах, он принимает себя и свое место рядом с ним… — Никакого равенства, — Уилл задумчиво смотрит вдаль, наблюдая, как Шавен утопает в сумерках, как становится по-настоящему синим. — Равенство — красивая иллюзия, — янтарные глаза дарят больше тепла, чем жаркое Марокканское солнце. — Зыбкая иллюзия, балансирующая на обмане и вере в обман: стоит только коснуться, и она растворится, разрушится под натиском обстоятельств. Рано или поздно, как бы виртуозно мы ни играли в равенство, кто-то сделает шаг вперед, возьмет свое и проявит силу. — В таком случае, это не имеет смысла. Ведь ты всегда будешь знать, обманываешь ты или веришь в обман… — И что делаешь ты, Уилл? — на его лице появляется лукавая улыбка. — Осознаю твою власть, пресмыкаюсь, — он кривится в нервной усмешке. Заводя руки за голову, он собирает отросшие до плеч волосы на макушке, скручивая их в бесформенный пучок. — Тебя это огорчает? — Не надо меня анализировать, не теперь, — шипит Грэм, пытаясь отстраниться, но теплая рука уже поглаживает его обнаженное бедро, отнимая способность двигаться, ровно как и мыслить. — Не теперь? Уилл раздраженно выдыхает, чувствуя, как пальцы Ганнибала поднимаются выше, проскальзывают к внутренней стороне бедра. «Не теперь» — эхом звучит в голове. Не теперь, когда они договорились быть вместе; когда сказали друг другу, что отныне вместе навсегда. — Я понял, что все и всегда ты решал за меня; я только слепо следовал за тобой, не видя, но чувствуя тебя. Отбившийся от стаи, позабывший вкус крови. Ты молча наблюдал за мной, не позволяя себя увидеть, толкал в бездну, чтобы проверить, так ли я безнадежен. И когда ты понял, что во мне еще остались крупицы пороха, который можно поджечь, ты достал спички и осветил свой облик дрожащим пламенем. — Ты был рад вернуться. — Я был счастлив, и мое счастье убило во мне все, что я так долго взращивал. — Ты ничего не потерял, Уилл. Это — просто освобождение. — Я знаю, — Уилл целует неспешно, будто впервые; ощутимы нежные, ласковые прикосновения. Ганнибал до сих пор не может привыкнуть к этому. Прошло больше года с тех пор, как они умерли в водах Атлантики, но близость Уилла все так же прозрачна, иллюзорна, пугающе прекрасна, совсем как сон. Ганнибал сильнее смежает веки, боясь проснуться. — Посмотри на меня, — шепот в губы. Он тоже не верит в реальность происходящего. Глаза в глаза. Янтарные — теплые и опасные, как зыбучие пески пустыни; синие — холодные, манящие, гипнотические, словно вечно танцующие волны. Уилл поднимается, чтобы переместиться на колени Ганнибала. Легкий шелковый халат послушно оставляет согретые солнцем плечи, ниспадая к ногам. Его обнаженное тело прекрасно, шрамы на нем — неповторимый узор прожитой жизни, отпечаток прошлого, клеймо принадлежности к стае. Ганнибал невольно облизывает губы и тянется к «улыбке» на животе Уилла. Прикосновение пальцев возвращает ощущение жгучей боли, и Уилл задерживает дыхание, прикрывая глаза. — Мне жаль… — он всегда говорит это, но в его глазах читается обман. Он доволен тем, что сделал. — Жаль, что я не умер? — Уилл сжимает его плечи, чувствуя возбужденную плоть Лектера между своих ягодиц. — Я бы не ушел, если бы не был уверен, что ты выживешь. — Я знаю. Халат Ганнибала безвольно подчиняется ловким рукам Уилла, теряя пояс, полностью обнажая тело. Уилл научился доводить Ганнибала до отчаяния; хотя бы в моменты близости, пусть так, но он имеет власть над своим вожаком. Он играет с ним, подпуская невыносимо близко и отстраняясь. Поцелуй до сих пор не стал чем-то обычным, от того жажда в этом влажном прикосновении перерастает в безумство. Уилл обжигает его лицо жарким дыханием, блуждая, едва касаясь кончиком языка: скулы, линия челюсти, уголки губ… Ласкается щетинистой щекой о гладко выбритую щеку Лектера. Его руки оглаживают широкую грудь, выводя невидимые глазу узоры, и всякий раз, как Ганнибал пытается поцеловать его, Уилл отстраняется, лукаво улыбаясь, шепча — «Потерпи…». Это «Потерпи» разжигает огонь, уничтожает сдержанность доктора Лектера. Чувствуя, как Уилл потирается о его давно изнывающий, жаждущий член, замечая, как дрожит его собственный, Ганнибал теряет рассудок. Властно хватая Уилла за подбородок, он разглядывает его глаза, отмечая в них похоть и преданность — глаза собаки, обернувшейся человеком. — Не играй со мной, — шипит в губы, ожидая ответа. Ответ — ядовитая кривая ухмылка. Уилл подается вперед, а затем насаживается на горячий ствол, заставляя Ганнибала закрыть глаза и выдохнуть, не сдерживая стон. — Как пожелаешь… Поцелуй — борьба двух волков, доказывающих свое превосходство. Болезненный, дикий, лишенный всякой нежности. Ганнибал тянет Уилла за волосы, и длинные кудри путаются в пальцах; тянет, чтобы впиться в шею, оплетенную вздутыми под кожей венами, несущими бешеной скорости поток горячей крови. Он знает, какая она на вкус, и от этого рот наполняется слюной, предвкушая густые сладостные потоки. Уилл продолжает игру, двигаясь рвано и резко. Он упирается в грудь Ганнибала, пытаясь отстраниться, сжимая нежную кожу, царапая ее. Поцелуи Лектера летят мимо, поймать губы Грэма почти нереально, а если повезет, то острые зубы кусают до привкуса железа на языке. Оторваться невозможно, его борьба вызывает у доктора еще больший аппетит. Внутри него тесно и жарко, мышцы сжимаются всякий раз, когда он наигранно сопротивляется, и это невыносимо приятно. В уголках глаз застывают слезы, из горла вырываются хрипы и стоны… — Я хочу тебя! — он умоляет, пока его ладони мягко скользят по спине. — Я здесь, — взмокшие кудри спадают на лицо; в глазах плещется дикая, животная страсть и отчаянье. — Ты совсем как скованный цепью зверь. Дай мне прикоснуться к тебе, — ладонь оглаживает щеку, подушечка большого пальца надавливает на губы, пробирается внутрь. Уилл закрывает глаза, втягивая солоноватую плоть. Его движения становятся медленными, плавными. Влажная кожа мерцает в свете полной луны, в теплом сиянии маленького фонаря. Глаза распахиваются неожиданно. Он перемещает руку Лектера на свой член, задавая ритм. — Я принадлежу тебе. Делай что хочешь… От этих слов по телу бегут мурашки. Нервы, словно струны, вот-вот порвутся от напряжения, от музыки этих тел, сливающихся воедино. Уилл не сдерживает стонов; позволяя себя целовать, он скулит прямо в губы, — сладко, маняще. Развязный, жадный до наслаждения, он не закрывает глаз. Наблюдает за тем, как лицо Ганнибала меняется: морщинки в уголках его глаз становятся отчетливее, сдвигаются брови в нетерпеливом напряжении, прорезаются сквозь кривую улыбку острые клыки, — он наблюдает, зная, что сейчас он — главный, подчиняет себе своего вожака. Только он может видеть его таким уязвимым. Он — его слабость, его любовь… Марокканская ночь жаркая, пьянит ароматами. В этом восточном мирке их любовь адским пламенем горит под взглядом ночного неба, даря наслаждение райское, доступное только богам. Ганнибал прижимает к себе расслабленное тело, вдыхая запах волос до боли, до потери сознания. — Я видел, как целуются волки, — Уилл утыкается носом в шею Лектера, засыпая, — я целовал одного из них.