Осеннее обострение

Гэвин нежно гладит Коннора по голове. Пальцы путаются в искусственных волосах, касаются бледной синтетической кожи. Дроид лежит на коленях мужчины, прижавшись щекой к бедру, недвижимый, тихий, словно мышка, и кажется, даже не дышит. -Коннор... - Рид зовет тихо-тихо, словно боясь пробудить ото сна машину, которой сон не требовался. Коннор не отвечает, лишь продолжает смотреть безучастным взглядом. Сухие, потрескавшиеся от вечно мерзкой погоды губы касаются виска, где едва ощутимо пульсирует тириум. Ноль реакции. Гэвин крепко жмурится и начинает мысленный отсчет - это всегда помогало привести мысли в порядок, стоило лишь дойти до назначенной в уме цифры, делая паузы в несколько вдохов. Гэвин поджимает губы и вкладывает в тонкие пальцы девчонки зеленые бумажки. Она улыбается и звонко чмокает детектива, предлагая встретиться еще раз. Рид щедр. Но он отказывается, и она лишь пожимает плечами, уходит, неслышно прикрывая входную дверь за собой, чтобы больше никогда не вернуться в полумрачный дом. Мужчина закрывает глаза и сжимает переносицу, а после хватает первое, что попадается под руку, и швыряет в стену. Бокал разбивается с громким жалобным треском, оставляя царапины на светлой краске. Крупный осколок осуждающе дрожит на полу, мельтеша красной помадной отметиной. Бокал не виноват, что Гэвин кончает, представляя, как его член обхватывают тонкие губы Коннора. -Что за черт, ну… - детектив реже смотрит на себя в зеркало, боясь увидеть лихорадочный блеск в глазах, хотя и так все уже понятно. - Смотри куда прешь, жестянка, - кофе проливается на идеально подогнанную форму с неоновыми вставками. Гэвин проходит в кабинет Джеффри, провожаемый растерянным взглядом Коннора. -Что за муха его укусила, - Хэнк протягивает салфетки, но возле надписи “RK800” остается темное пятно в виде смайлика, такого же грустного, как лицо дроида. В последнее время казалось, отношение Рида изменилось в лучшую сторону. Коннор ошибся. Люди в отделе шепчутся про особо выраженную агрессию и что-то об осеннем обострении. Он курит чуть больше обычного. Вот и сейчас сигарета прилипла к нижней губе, пока детектив наводит ствол на убегающего дроида. Двойное убийство с особой жестокостью. Такое не прощают даже людям, вводят смертельную дозу какой-то дряни, а кое-где, где правят старые порядки, а местные одержимы первобытной жестокостью, могут и поджарить на стуле. Детектив не причисляет себя ни к одной из групп. Он дарит легкую смерть. Пуля пробивает череп, и тириум голубыми слезами разлетается по рассыпчатому колючему снегу, внося новый оттенок в монохромное зимнее царство. Рид подходит ближе и заглядывает в аккуратное отверстие на затылке, прислушивается к себе и облегченно выдыхает: нет, он все же не изменился. И это новое отношение Коннору никак не влияет на отношение к дроидам в целом. Никакого сожаления. Его руки не дрожат. Его не мучает совесть. Он даже не представляет на месте этой консервы Хэнкова мальчика, в голове всплывают слова из статьи, прочитанной на толчке, о вреде курения. -Нужно бы бросать… - он роняет окурок под ноги и давит тяжелым ботинком. Снег сбегает по замерзшим щекам талой водой. Ласковый взгляд, легкий румянец, нежные прикосновения. Коннор исступленно кусает губы, но лейтенант упорно не замечает его поползновений, и Гэвин задыхается от ненависти и глухого возбуждения. Кровь приливает к вискам, и в голове гудит. Детектив готов прямо сейчас взять ствол и выпустить все 17 пуль в голову Хэнка, разрядив обойму, если это поможет ему почувствовать удовлетворение. Если Коннор начнет также смотреть на него. Но механический пай-мальчик увлечен стариком с лицом, не по годам испещренным морщинами, усталым и осунувшимся от груза вины и многолетнего пристрастия к алкоголю. Коннор словно не замечает этого, он приносит кофе мужчине, делает ему обеды, словно верная женушка, беспокоится о самочувствии и бережёт уже давным давно испоганенное здоровье. И Хэнку становится лучше, он словно отогревается этим ненастоящим теплом машины. Морщины разглаживаются и взгляд смягчается, наряды осовремениваются, и внешность приходит в норму. У Хэнка новая стрижка и гладко выбритое лицо. С подачки его ходячего тостера, разумеется. Гэвин тушит сигарету и невольно думает, что мог бы быть на его месте, и Коннор бы также хлопотал над ним, игнорируя дурной характер, ядовитые слова и жалкие потуги отстраниться от мира. Он бы всковырнул все раны в душе Рида, заботливо обработал и наложил мазь, чтобы на этот раз те наконец зажили. И детектив стал бы мягче, оттаял, сдавшись под напором заботы. Но вместо этого Гэвину остается лишь вдыхать горький дым и передергивать по ночам, представляя лицо механического болванчика и предаваясь очередному приступу самобичивания и отвращения к себе. Где-то в начале весны Гэвин застает их, неловко целующихся у стола Хэнка, когда возвращается после позднего ужина в отдел, решив, что размышления над новым делом будут более продуктивными, нежели нескончаемый бессмысленный поток мыслей, начинающийся с "если бы". Гэвин устал от вот этого "если бы": “если бы характер был не таким же дерьмовым, как его детство”, “если бы он не был самым большим роботоненавистником во всем департаменте”, “если бы это к нему приставили Коннора”, “если бы Хэнка Андресона никогда не было”... И число этих “если бы” растет. Как он до этого докатился? Мысли шумным водоворотом проносятся в голове, и Гэвин захлебывается, тонет, тянет за дверную ручку, заходя в обычно пустой в это время суток отдел. Коннор держит руку на груди лейтенанта, и его пальцы дрожат от напряжения и волнения, потому что Хэнк мертвой хваткой вцепился в столешницу, неверяще распахивая глаза. Дроид не торопится и не напирает, даря невинные поцелуи, его диод переливается оранжевым, то и дело сбиваясь на красный. И мужчина сдается, прикрывает глаза и отвечает на нежность, переплетает пальцы на их руках, заметно расслабляясь. Казалось бы, еще одно прикосновение и седой медведь сгребет дроида в объятия, поцелует страстно и немного грубо, срывая стон с механических губ. -Престарелый роботоеб и его ручной тостер сосутся словно спермотоксикозные подростки... Какая прелесть, - грудь Гэвина прошивает болью, как после огнестрела, жгучей, сильной, выливаясь наружу желчью, - не нашли места получше? Коннор отскакивает на метр, словно напуганный зверек, Хэнк тяжело дышит, нервно вглядываясь в лицо Гэвина. Оба такие беззащитные и уязвимые. Но детектив молчит, проходит к своему столу, мысленно благодаря Бога, в которого в жизни не верил, за то, что его стол так близко к выходу, хватает папку и, резко развернувшись, скрипя ботинками о начищенный пол, практически бегом покидает отдел. Закурить получается не с первого раза, губы онемели, а пальцы дрожат от выброса адреналина, словно Гэвин только что впервые прокатился на русских горках. Он жадно затягивается, и голова, такая пустая сейчас, наливается привычной с некоторых пор тяжестью. Осознание стучит набатом в висках - оказывается, это не просто похоть и жажда обладания. Детектив морщится, касаясь груди там, где все еще скрежетало, драло когтями и выворачивало. -Вот оно как... - он уже и забыл, что у него есть сердце. Вверх поднимается облако сизого ядовитого дыма. Черт, он ведь хотел бросить.