Набросок

На мгновенье яркий свет прожег дыру во тьме, а затем угас, уступив место дыму. Пальцы держали сигарету непринужденно, голова откинута кверху и прикрыты глаза. Ничего нового, ничего старого — только привычка, которая уже давно жила вне времени, и расслабленность, остро необходимая после долгого и чересчур эмоционального разговора. Как только с процессом упокоения было покончено, детектив Гэвин Рид выкинул сигарету и, сжав зубы, сел в машину. Он завел мотор, включил радио погромче и тронулся с места. Но насколько бы курение не приводило в себя (в пределах разумного, разумеется), его руки слишком крепко вцепились в руль, а глаза слишком внимательно стали изучать дорогу.  — Я понимаю, что не являюсь вашим объектом фантазий и не представляю собой прекрасную кандидатуру на роль вашего напарника, — этот голос, как обычно, не имел ни дрожи, ни не/уверенности — вообще ничего, напоминая тем самым те времена, когда мальчишкой заставляли вслух в классе зачитывать какой-то факт из какой-то книжки, на который тебе вообще насрать, — но лейтенант Андерсон, к сожалению, отсутствует сегодня по весьма уважительной причине. Наше партнерство не займет более одного дня, поэтому мне бы хотелось…  — Мне бы хотелось, чтобы ты заткнулся, — рявкнул детектив. — Эта песня моя любимая. Механический ублюдок, как про себя и вслух называл его Рид, затих и повернул голову к окну. Неизвестно, интересовал его вид или он действительно испытывал неловкость (чему и спустя несколько лет после революции андроидов черт с два могут поверить те, у кого еще были мозги), да и не плевать ли? Гэвин продолжал вести машину и слушать любимую песню в современной обработке, от которой становилось тошно и загоралось желание вообще вырубить радио. Он нервно постукивал пальцами по рулю, неосознанно иногда бросал взгляды на тихого Коннора, из-за чего потом мысленно проклинал себя и весь мир в целом, приоткрывал время от времени губы и хотел что-то и зачем-то сказать, но в итоге отдергивал себя. Раньше, когда RK800 казался менее человечным, дни детектива Гэвина Рида протекали намного проще и злонамереннее. Машина есть машина, говорили все и удостоверялись, увидев нечитаемое лицо андроида с мерцающим диодом на виске. Она не чувствует, она не дышит, она ничего не создает и вообще она должна быть чем-то средним, вещью, которую не стоит воспринимать всерьез. Вы не разговариваете со своей кофемашиной, не интересуетесь о ее чувствах и, когда она барахлит, можете по ней ударить ладонью, даже не предполагая, что ей от этого больно. Вам просто плевать, ведь кофе вы так и не получили, да и должно ли это кого-то тревожить? Однако если вдруг эта кофемашина заговорит и, о боже, неизвестно каким образом начнет проявлять эмоции, то в душе закрадутся сомнения по поводу своих действий. Сначала те люди, которые так отчаянно поверили в «оживших» андроидов и стали помогать тем с созданием новых прав, казались окончательно и бесповоротно чокнутыми. Спустя год таких людей стало больше, спустя еще один — еще больше, но оптимистичная отметка для нового вида не пересекла более шестидесяти процентов населения. Вполне терпимо и сносно, совсем скоро — привычно и параллельно, даже для закоренелых любителей побить кофемашину по утрам. Просто странно, насколько же просто и мягко новая жизнь вливается в старую. Менее человечные существа становились человечнее и все, что им мешало на деле, так это как раз человеческое лицо. Теперь, когда RK800 действительно и полноценно назвался «Коннором», стало сложнее. Как-то измываться и огрызаться на бывшую машину временами рука не поднималась, потому что неожиданно пролезала человеческая девиантная сентиментальность. Взрослые тела сталкивались с детским недоумением или детскими обидами временами от осознания собственной беспомощности. Иногда ответы приходили и довольно колкие, иногда совсем по-человечески брови хмурились и взгляды становились отстраненнее. Хэнк Андерсон никогда не воспринимал андроидов за детей и вообще находил это глупостью, однако бывали и те дни, когда даже он признавал, что в них есть подобная непосредственность и чистота, особенно из-за всеобщего «оживления». А каким бы ублюдком не был Гэвин, детей он любил. У самого был племянник-мальчишка, чересчур активный и вечно играющий в игру «почему». Иногда это просыпалось в Конноре — довольно редко и не всем известно, но как-то раз Рид слышал как Андерсон пытался с точки зрения среднестатистического человека объяснить смысл недавно прочитанной книги.  — Мне жаль старика, — сухо произнес Рид, когда все-таки психанул и вырубил радио. Тишина давила, особенно из-за того, что Коннор, явно перенявший данную позу у лейтенанта Андерсона, расслабленно сидел на сидении и слишком сильно напоминал живого человека, даже оперся головой на руку и чуть прислонился щекой к стеклу. — Но я этого не говорил, — немного погодя добавил он и, не удержавшись, повернул голову. У Коннора теплый взгляд. Это вообще долгое время казалось дикостью и к подобному неподготовленному человеку приходилось привыкать долго. Возможно, это из-за красиво подобранного лица. Возможно, из-за чего-то другого, но не суть. Он действительно смотрел на детектива с некой снисходительностью и пониманием, что, конечно же, сбивало с толку. Поначалу сбивало с толку — Гэвин привык к этой дикой странности, поэтому он лишь недолго посмотрел в такие живые карие глаза и снова вернулся к дороге.  — У вас появилось настроение, — подметил Коннор. Теперь в его голосе возникла некая оживленность.  — Я просто остыл.  — Вы… ты не в первый раз выступаешь в роли моего напарника, поэтому я не могу понять, почему…  — … ты говоришь так сложно? Блядь, микроволновка, серьезно, говори проще. Не как Андерсон или я, но по-человечески.  — В прошлый раз наше дело прошло успешно и я предположил, что на седьмой раз мы смогли бы найти общий язык.  — Ты серьезно это считаешь? Это не свиданки, так что перестань. Жалуешься как пацан, которому не дает девчонка после всех твоих стараний. Диод RK800 вспыхнул желтым, но довольно быстро вернулся к голубоватому свечению. Странно, что Коннор вел себя как человек и при этом не желал забыть то, кто он есть.  — Мне кажется, что ты нервничаешь из-за того случая. — Коннор действительно выбрал тактику «послушать и начать говорить менее формально». — Но это нормально. И не говорит о тебе или обо мне что-то. Просто детектив Гэвин Рид увидел в RK800 человечность. И… Не смог остановиться. Не та самая человечность, которая свойственна буквально всем людям, что можно выставить в один ряд. Уникальная, теплая и точно необъяснимая, по крайней мере, сам детектив не смог найти точное описание и почему именно оно называется «человечность», хотя так было намного проще. Все началось с картин. Он бы и под дулом пистолета не признал, что его мать когда-то хотела научиться рисовать, поэтому все свои мечты, как это бывает обычно у родителей, запихнула в своего непутевого сына. Из этого следует, что где-то на дне шкафчика пылится диплом об окончании пятилетней художественной школы. Совсем не круто для тринадцатилетки, поэтому спрятано черт знает где, вспоминается лишь в тишине и одиночестве, когда начинают чесаться руки и карандаш магическим образом оказывается меж пальцев, как сигарета. После полиции и становления детективом, желание писать пропало и неожиданно появилось после первого совместного дела с андроидом. Рид брюзжал и брызгал слюной, когда ему сообщили столь радостную весть. Это вышло случайно, Андерсон черт знает куда пропал (никто не признавался в причине отсутствия скорей всего для того, чтобы за ним не пришли и не убили в знак благодарности за все хорошее), да и Коннор, несмотря на полученное благодаря девиантности снисхождение вкупе с вполне человеческим осознанием происходящего, не прыгал от счастья. В основном они молчали, потом — препирались на месте преступления, затем — Гэвин сказал какую-то гадость и они разошлись по своим путям. Во второй раз, после ворчания и слюны, разумеется, все длилось постепенно и обыденно, но в конце Коннор ответил на новую гадость, а после нее ответил на удар в челюсть. Ни что так не сближает (хотя бы на шаг при расстоянии в километр), как хорошая совместная драка, после которой можно и закурить. Вдвоем. Это было чертовски странно, сексуально и все подряд, от чего резко в штанах становится тесно. RK800, передовая модель или как-его-насрать-там, выхватил сигарету прямо из губ Рида и преподнес к своим губам. Кто знал, что Коннор сможет курить и… так изящно, по-женски, только из-за этого не хочется заржать, а скорее поинтересоваться о ловкости и наставнике. Его рука была расслаблена и отогнута назад, ладонь приподнята. Он ненадолго затянулся, через некоторое время выпустил дым тонкой струйкой.  — А вы правы, детектив, — Коннор нагло повернулся к ошарашенному Риду и, чуть склонив голову набок, в своей манере улыбнулся, — это успокаивает. Жаль, что я ничего не могу почувствовать, но процесс… интересный.  — Зря продукт переводишь, — на автоматизме проворчал Гэвин. — Не боишься, что отшлепает папочка? Судя по тому же наглому лицу, RK800 словно об этом и мечтал. Рид и не желал интересоваться, а как вообще жестянка может курить или хотя бы попробовать это сделать, она не дышит, разве что может имитировать… такой чушью он старался не засорять свой мозг, но, к сожалению, все пошло под откос. Гэвин вспомнил о своем старом таланте и практически всю ночь, вместо сна и другого, более приятного времяпровождения, портил бумагу, стараясь напомнить своим пальцам о том, как правильно писать. Сначала неправильно были составлены пропорции, потом — не нравился взгляд или не так выбита прядь из идеальной прически, вообще, все не так, особенно сигарета на набросках, смотрящаяся так неестественно с таким же неестественным лицом. И все же у Рида была приятная черта, с помощью которой он-таки добился кресла детектива — начиная, он обязательно шел до конца. Даже если это означало мельком рисовать и посматривать на чужое лицо, вздрагивать и рычать на других еще агрессивнее, чем раньше. Даже если это означало пойти на еще другие пять заданий вместе с андроидом и отвечать на его глупые вопросы, которые можно и загуглить в своей супер-умной голове. Гэвин вспоминал своего племянника и отвечал с небывалым спокойствием. Что-то странное щелкнуло у него в голове после драки и курения. Что-то выбило из него остатки разума и заставило относиться теплее к Коннору, иногда подмигивающему в участке и в знак иронии приносящему холодный кофе. Доводил и такой предмет, как одежда. Чувствовалась рука Хэнка, но, слава богу или кому-то там на небесам, что не его вкус. Обычные свободные футболки, джинсы, иногда толстовки. Коннор напоминал скорее юнца, недавно высвободившегося из тисков академии, чем андроида. И почему это произошло? Ах да, потому что он стал подмечать ту самую «человечность», которую и описать не в силах. Что ж, вполне в духе детектива Гэвина Рида — ублюдка, который отчего-то неравнодушен к механическому ублюдку. Когда ищешь хороший ракурс и следишь за движениями другого человека, то начинаешь читать его. Ведь только что-то живое может прижать руки к груди при разговоре или скрестить их, как бы защищая себя, хмуриться или дернуть уголком рта, сжать губы или сделать еще что-нибудь, не заложенное изначально создателями, а приобретенное. С такой живостью и притягательностью немудрено, что можно в итоге сойти с ума. Сошли они с ума на удивление вдвоем на шестом задании. Снова вместе. Обычно Рид помнит все свои дела и может с точной подробностью рассказать об уликах или кто кого убил, но не в этот раз, когда твои мысли крутились вокруг искусственной воссозданной вселенной. Они просто шли обратно к машине, остановились перед ней с неуверенностью и припали спинами к холодному металлу. Месяц висел далеко наверху, а звезды, точно на картине, красиво рассыпались по темно-синему небу.  — Я никогда не видел так много звезд, — тихо признался тогда Коннор, словно побоялся уничтожить то, что люди называют магией момента. — А ты, Гэвин? Он не вспомнил о пачке сигарет, обжигающей кожу сквозь карман, ведь после каждого увиденного трупа остро хотелось закурить. Он недолго смотрел на звезды, хотя действительно, почему их так много и неужели они так размножились за последние лет десять, что Рид не обращал на них внимания. Он ухватился пальцами за чужой подбородок и потянул к себе. RK800 не был предназначен для утех или чувств, хотя паренек явно старался. Сначала Гэвин встретил недоумение и захотел отпрянуть, огрызнуться и сказать что-то о вони трупов, которые на него подействовали и прочей чепухе, однако при появлении этой мысли последовал ответ. Совсем неуверенный и подростковый, сухой, но подкупающий своей невинностью. Поэтому Рид вдумчиво и долго стал обучать своего временного напарника — сам временный напарник словно специально, забавляясь, медлил с процессом обучения, хотя всегда славился своей мгновенной адаптацией, что вызывало у человека неконтролируемый стон и признание собственного поражения с треском. Волосы Коннора чуть покалывали пальцы, когда те медленно скользили по шее. Его глаза были закрыты, а брови приподняты. Все замерло с тем же самым треском, когда Рид потянулся к новой полицейской форме и прикоснулся к застежке ремня на брюках. Чужие пальцы, более изящные и более тонкие, мягкие, перехватили его руку и отвели ее в сторону. Коннор, словно и не целовался пару секунд назад и не заставлял человека трястись от нахлынувшего возбуждения, слишком серьезно взглянул в глаза Гэвина и тихо покачал головой.  — Вы разочаруетесь, — только и сказал он, а затем, выхватив момент недоумения у детектива, открыл дверцу и нырнул в машину. По крайней мере, это отрезвило. Заставило обдумать произошедшее и понять, что за черт Гэвин Рид натворил. Придя домой, он со злостью скинул все бумаги со стола и поломал парочку ни в чем неповинных карандашей. Помял и порвал не просто набросок, а почти законченный портрет. Коннор никогда не вспоминал об этом случае, за что Рид был ему по-своему благодарен. Целовать жестянку, претендента на ненавистный враг года — так смешно и странно. Больше не было никаких набросков, никаких карандашей, никаких взглядов. Вплоть до седьмого совместного дела. Они приехали в пункт назначения, безмолвно прошли в квартиру и под всеобщий шум подошли к убитым. Убийство оказалось простым, бытовым. Романтический ужин при свечах и деликатесах перерос в ссору. Блондинка лежала с перерезанным горлом и в луже своей крови, а мужчина, видимо, ее партнер, прострелил себе голову. Никаких андроидов, никаких сложных убийств. Кажется, их послали вдвоем просто, чтобы послать.  — Фу, Дженкинс, ну и мерзость! — Воскликнул кто-то из парней. Дженкинс пробовал какие-то кексы и блаженно облизывал после них пальцы. Другие полицейские, закоренелые, конечно же, подошли к нему и тоже напали на оставшуюся еду, к которой, видимо, влюбленные так и не успели притронуться. Обычно только зеленые относились к таким действиям с отвращением, их даже рвало. Гэвин таким тоже был, но потом перерос и понял философию. Ты приезжаешь ночью из-за того, что двое чокнутых что-то не поделили и убили друг друга. Ты хочешь спать, возможно, есть, а это все добро просто испортится или, в худшем случае, его выкинут. Тем более его здесь так много, что трудно не соблазниться.  — Короче, валим отсюда, жес-… Что такое? Коннор встал напротив чего-то, свел руки за спину и при этом одной рукой сжал другую. Как оказалось, его заинтересовали картины, которые, как и звезды когда-то, были рассыпаны по стене.  — Можно ли найти объяснение тому, что я не могу понять, почему та или иная картина мне нравится? — Спросил Коннор, не отрывая глаз от неплохой копии картины. Рид устало вздохнул. Он ничего не мог объяснить — ни почему в такие моменты ему хочется прижаться губами к чужому затылку, ни почему его не одолевает раздражение от странного вопроса. Он ничего не мог объяснить и понять себя, но картины… здесь было проще.  — Кто-то понимает, почему ему нравится. Кто-то — нет. Это типично. Знаешь, что это за картина? Наверняка знает, мысленно ухмыляется Гэвин, когда Коннор качает головой. Просто не хочет лишать тебя удовольствия.  — «Звездная ночь над Роной», Ван Гога. Он все пытался передать эффект ночного освещения и, та-дам, первое, на что обращает внимание человек — это небо с большими звездами. Считается, что художник изобразил два мира: один — построен людьми, другой — недостижимое создание вселенной.  — Не знал, что ты разбираешься в искусстве.  — Хм. Моя мамаша была одной из тех чокнутых, которые везде развешивают копии знаменитых картин и могут рассказывать о них постоянно, плевав на твое отсутствие заинтересованности в этом.  — Ты ее любил? Рид неоднозначно пожал плечами. Ему никогда не нравилось говорить о матери.  — Эта картина приносит покой. Она тебя успокаивает, Гэвин?  — Много лишней болтовни, — выдохнул детектив и хотел было снова предложить уехать, но Коннор схватил его за руку и потянул к другой картине. — Густава Климта, «Поцелуй». Пара уединена и полностью погружена друг в друга, особенно это показывает неопределенность места происходящего. Знаешь, ты заставляешь меня цитировать учебники по живописи. Мне это наху-  — А эта картина? Поразительно, что никто не осмелился что-либо сказать по поводу двоих идиотов напарников, рассматривающих на месте убийства копии картин. Возможно, завтра поползут слухи. Возможно, все слишком увлечены спорами по поводу причины ссоры влюбленной парочки и насколько вкусным был гусь из духовки. Рассуждения о живописи расслабляли и возвращали в детство. Пускай совсем не круто для тринадцатилетки, вот только… тот тринадцатилетка действительно все это любил и тайно благодарил свою мать за такое хобби.  — Пойдем к машине, — где-то после двадцатой картины говорит Рид и непривычно-дружелюбно хлопает временного напарника по плечу. Они покидают квартиру и в тишине идут к машине. Взгляд у Коннора выражает отрешенность и толику недоумения — так бывало, когда он судорожно пытался понять человеческие действия, только никак не находил нужного ответа. Его спина слишком ровная, да и все с ним всегда слишком; голова чуть склонена набок, шаги же дотошно медленные и тихие. RK800 напоминает машину и, поразительно, в то же время человека. Он останавливается и его глаза удивленно распахиваются, когда из глубин тьмы приходит свет.  — Почему мы не видели ее? — Все с таким же удивлением интересуется Коннор. Рид вспоминает о сигарете и забывает в тот же миг.  — Просто не обращали внимания, — спокойно отвечает он. Чертовски и страшно спокойно. — Это…  — «Влюбленные». Я знаю. На большом плакате была изображена копия очередной картины, только изрезанной и освещенной фонарным столбом. Две фигуры без лиц, которые никого не могут увидеть и которых никто не сможет заметить. Две загадки друг для друга, отдающиеся друг другу в порыве страсти, несмотря на куски ткани, наброшенные на их головы. Страсть приводит к ослеплению и забирает логику, отбирает из головы очевидное и заставляет «терять голову от любви». О чем именно идет речь? О том, что у человека, познавшего настоящее чувство, открывается истинное внутреннее зрение, которым не могут обладать другие люди, вынужденные видеть лишь оболочку? Или что любви зрение не нужно? А, возможно, это и вовсе греховная связь? Коннору не понять все, хотя он пытается. Смотрит внимательно и долго; Гэвин ему и не мешает.  — Почему они убили друг друга? — В конце концов спрашивает он и отрывается от плаката. Рид подходит к нему ближе и во второй раз за ночь пожимает плечами.  — Жизнь — странная и говняная штука, от которой всегда несет за несколько кварталов. Влюбленных вообще черт поймешь.  — Но они любили друг друга. Если они любили, то почему… Это так сложно понять.  — Не тебе одному, — утешает его Рид. — Думаешь, я ненавижу только вас, жестянок? Люди тоже причина моей ненависти, они еще хуже. Коннор недоуменно хмурится.  — Значит, ты меня ненавидишь вдвойне? Это еще труднее объяснить, черт возьми. Гэвин наклоняется и просто целует андроида, ни о чем не думая. Разве что, поправка, о том, как Коннор прикусил его губу, как положил ладонь ему на шею, как посильнее раскрыл рот и позволил своему шершавому языку (не думай о кошках, не думай… провал) пойти навстречу другому. Рид проводит потом подушечкой большого пальца по нижней губе Коннора, вычерчивает неизвестный узор на щеке, а затем обреченно вздыхает.  — Ты не андроид и не человек, — только и говорит он. Когда же RK800 порывается задать очередной вопрос, его останавливает покачивание головы. — Я устал и охренеть как нуждаюсь в мягкой кроватке. Потом детектив все же допишет портрет, не теряя на нем сигарету, застрявшую меж изящных пальцев, и даже покажет ее Коннору, который зависнет на часок-другой и в ответ не найдет слов. Впрочем, их у него и не останется, ведь пройдет много месяцев и многое за это время изменится, как менее ублюдок Рид и его теперь не пустая берлога. Только это потом, а пока:  — Ты идешь, Коннор? Коннор поворачивает голову в сторону Рида и смотрит тому в глаза — взгляд не отдает ни холодом, ни теплом, ни даже безразличием. Эта эмоция или эмоции были на ступени выше понимания Гэвина или, возможно, вообще всего человечества. Единственное, что можно объяснить, так это легкое вздрагивание уголков губ.  — Я хочу постоять здесь еще, детектив.  — Тогда увидимся завтра. Рид махнул на прощание рукой, а Коннор снова повернулся к плакату. Влюбленные так и не замечали никого вокруг.