Violence

      Чуя докуривает сигарету, бросает окурок на пол и тушит его ботинком, буквально втирая в темно-красный, словно запекшаяся кровь, ковер. — Чего звал, скумбрия? Дазай щелкает ручкой, откладывает ее в сторону, поднимает голову и смотрит на своего напарника. Карие глаза, напоминающие по цвету горький кофе, опасно блестят, а тонкие губы расползаются в довольной улыбке. — Поговорить хотел. Накахара хмурит брови и пожимает плечами. — Ну так говори. Суицидник хмыкает, поднимается со своего кресла и медленно подходит ближе к эсперу. — Скажи-ка мне, Чуечка, ты когда-нибудь занимался сексом? — Чё? — бровь шляпника забавно поползла вверх. — Ты, блять, совсем уже рехнулся? — А что в этом такого? — пожал плечами шатен, подходя все ближе. — Обычный вопрос. Рыжей эспер нахмурился и немного боязливо начал отступать назад. Понимая, что этот идиот задумал что-то безумное, Чуя решил действовать немедленно и резко кинулся к двери, но, к сожалению, его попытка бегства оказалась неудачной. Осаму прижал напарника к стене, придавив всем телом. Шляпник уперся в стену щекой, зажмурился и закричал: — Пусти меня сейчас же, ублюдок! — Ну, куда же ты, Чу? — приторно сладким голосом тянет Дазай, всем своим телом прижимая напарника к стене. — Блять, ты за это поплатишься, скумбрия, — прикусив кончик языка, болезненно прошипел рыжий. — Пусти сейчас же! Тихая усмешка тронула тонкие губы. Мафиози чуть наклонился вперед и томно прошептал прямо на ушко: — Попробуй, ударь меня. В попытках хоть как-то отстраниться, Чуя случайно (хорошо, что не сильно) ударился лбом о стену. Раздраженно выдохнув, Осаму подкладывает свою ладошку под лоб рыжего эспера и, цокнув языком, говорит: — Больше так не делай. В ту же секунду что-то похожее на сомнение зародилось внутри Чуи. С чего бы этому сукину сыну не все равно? — Будешь хорошим мальчиком? — Да пошел ты! Тихо хмыкнув, шатен коленом разводит худые дрожащие ножки и нагло кладет руку на аппетитную округлость, сильно сжимая ее. — Ах, ты ж сука! — Не ругайся, малыш Чу. — Завали паяльник, рыба! Брови сведены к переносице, а кофейный взгляд смотрит хмуро, недовольно. Кареглазый мафиози ловко развернул рыжего, уперся коленом ему в пах и слегка надавил. Внизу живота приятно потянуло, Накахара болезненно закусил нижнюю губу, чтобы не застонать. Алая капелька крови проступила на мягкой розовой губе, и перебинтованный мафиози слизал ее кончиком языка, руками оглаживая аппетитные бедра. Шляпник не сдержался и все-таки тихо и слабо простонал прямо Дазаю в губы. Тонкие длинные пальцы дрожат от волнения, пытаясь как можно быстрее расстегнуть пряжку ремня прижатого к стене парня. Суицидник целует страстно, грубо, слегка покусывая сладкие, словно спелая малина, розовые губы. Черные, словно тьма, брюки сползают по ногам и падают на пол. Руки в таких же черных бархатных перчатках ложатся на широкие плечи, больно впиваясь в них пальцами. Накахара чуть отталкивает брюнета, бессовестно разрывая страстный поцелуй. Губы у обоих припухли и раскраснелись от долгих горячих поцелуев, а между ними натянулась тонкая ниточка слюны. — Ненавижу тебя, — тихо говорит Чуя, и эта самая ниточка разрывается. Голубой взгляд холоден и суров, словно это не чистое, ясное небо, а леденящий душу айсберг, о который когда-то разбился «Титаник». Зубы скрипят от злости, а глаза блестят от слез, которые еще не потекли по щекам, но уже выступили на пушистых ресницах. Чуя унижен и раздавлен. Этот чертов Дазай только что растоптал его самооценку, перед этим хорошенько вытерев о нее ноги. Перебинтованный мафиози убирает руки и на ватных ногах делает шаг назад. — Ты…правда так думаешь? Сильный, волевой баритон дрожит, словно его обладатель сейчас расплачется. Он вовсе не хотел такого, он просто хотел доказать этому рыжему колючке, что он принадлежит только ему и никому больше. Только его Чуя. Черт, почему сердцу так больно? — А как ты думаешь? — ком подкатывает к горлу, а слезы стекают по щекам. — Как я должен к тебе относиться после того, как ты пару секунд назад пытался меня изнасиловать?! Легкие сковал ледяной холод, что буквально исходил от этих чудесных голубых глаз. — Ложь. На лице рыжего выразилось непонимание смешанное, словно кофе с молоком, с недоумением. — Я бы никогда не сделал тебе больно, Чуя. — Тогда зачем это все? — злобно рявкает шляпник, выгнув бровь. — Это уже не важно, — поправив волосы и галстук, Дазай разворачивается и идет к своему столу. — Уходи. Чуя от удивления даже рот приоткрыл, не то что глаза распахнул. Возбудим, но не дадим, да? Ну уж дудки! — Да черта с два! — возмущенно восклицает Накахара, по пути к рабочему столу своего напарника снимая брюки, а заодно и ботинки. Суицидник лишь смотрит удивленно, не произнося ни слова. — Раз уж начал, будь так добр, закончи, — тыкает указательным пальцем в грудь своему напарнику эспер, подойдя ближе. — Чтобы ты считал меня последней тварью? М, нет, спасибо, — снова этот холодный, командный тон. Голос тих и ровен, веки чуть опущены, глаза смотрят с каким-то безразличием. Как же Чую бесит эта чертова маска равнодушия! — Тогда я сам все сделаю! Рыжий мафиози берет лицо своего напарника в ладошки и притягивает ближе, впиваясь страстным поцелуем, проталкиваясь в горячий рот Осаму языком. Дазай, явно не ожидавший такого поворота, сдавленно охает и до боли в пальцах сжимает в кулачках белоснежную рубашку — единственную вещь, что осталась на рыжем мафиози, потому что пиджак и жилетка давно лежат на полу, у самых ног. «Ну, так уж и быть», — думает шляпник, позволяя вести страстный «танец» языку суицидника. Но это вовсе не значит, что он будет только стонать и поддаваться на ласки, нет. Дазай нервно кусает губы и смотрит на Чую «голодным» взглядом, пока тот, пошло ухмыляясь, соблазнительно снимает свою перчатку, чуть прикусив бархатную ткань зубками. Осаму берет другую руку и проводит языком по внутренней стороне худого запястья, оставляя мокрый след на нежной коже, а затем снимает перчатку. Обе сестры-близняшки бесшумно падают на пол, теряя к себе абсолютно все внимание. — А где же твоя любимая шляпа, малыш Чу? ~ — ласково спрашивает перебинтованный, тихо смеясь и гладя рыжего по волосам, пока тот снимает с него галстук и пиджак. — Я тебе сейчас врежу. Тихая усмешка, и длинный указательный палец проникает под ошейник чокер, притягивая песика мафиози ближе. Снова поцелуй, горячий и мокрый, такой же, как и другие. Легкое касание к худым, таким хрупким плечам, и рубашка плавно сползает с них, падая на пол. — Чу, ты просто прекрасен… — на выдохе шепчет неполноценный, рукой ласково проходясь от груди к животу. Накахара немного теряется, а его щеки горят огнем от смущения. Впервые это не гнев. — С-спасибо…       Вещи разбросаны буквально повсюду, их хозяева с ними не церемонились. Чуя сдавленно стонет, упираясь щекой в гладкую, ровную, но такую холодную поверхность стола, от чего кажется, что та замерзла. Веки чуть опущены, а пальцы сжаты в кулачки. «Ну же, скумбрия, — думает Накахара, — просто сделай это». Дазай подставляет головку к уже растянутой дырочке и входит сразу во всю длину. Мафиози вскрикивает и зажмуривается до цветных кругов перед глазами. — Тише, тише, — успокаивающе шепчет Осаму, покрывая натянутую, словно струна, спину нежными, почти невесомыми поцелуями. Сам того не понимая, рыжий мафиози мысленного благодарит своего перебинтованного «друга». Боль постепенно отступает, оставляя после себя немного неприятные ощущения и затуманенный от желания разум. Дазай снова удивляется, когда шляпник медленно и очень осторожно начинает насаживаться сам. — Ты так и будешь глазами хлопать или все же присоединишься к процессу? — ворчит рыжий эспер, недовольно глядя на шатена. Дазаю не нужно повторять дважды. Он плавно двигает бедрами, постепенно набирая темп.       Чуя стонет так сладко, так громко, что Дазаю все происходящее кажется сном. Резкие толчки и хлюпающие, пошлые звуки (не считая стонов) развращают эту поистине восхитительную картину. Температура двух разгоряченных, прижимающихся друг к другу тел поднимается все выше, а в легких заканчивается воздух. Оба буквально задыхаются от наслаждения. Воздух вокруг них густой, горячий и липкий. Его словно можно руками потрогать, запачкать им пальцы. — Бы…стрее… — рвано стонет рыжий, до боли закусывая нижнюю губу. Черт, как же хорошо… У обоих уже разъезжаются ноги и болят колени. Мышцы уже немного ноют, как бы прося сменить позу. Долго мафиози не протянут, собственно, так и получается. Чуя кончает себе на живот и грудь, а затем зажмуривается и сдавленно охает, когда волна возбуждения приятной дрожью проходится по всему телу. Этот оргазм никогда не сравнится с теми, что он испытывал при самоудовлетворении. Осаму делает последний толчок и вдруг замирает, плотнее прижимаясь к хрупкому, дрожащему под собой телу. Он шипит и зажмуривается, обильно кончая в Накахару. Внутри так тесно, горячо и до одурения хорошо. Дышать становится тяжело, будто из легких потихоньку выкачивают воздух. Суицидник из последних сил выходит из рыжего и ложиться рядом с ним, на гладкую, ровную и неудобную для выпирающих косточек поверхность стола. Тонкие струйки спермы медленно вытекают из пульсирующей горячей дырочки и медленно стекают по бедрам. Накахара хрипло стонет, наконец сменив неудобную позу, от которой уже болят некоторые части тела, и прижимается плоским животом к холодной поверхности стола. Ощущения путаются, холод и жар сливаются воедино, сбивая с толку. Немного неприятно. — Никогда бы не подумал, что ты умеешь так сладко стонать, крошка Чу~ Дазай лежит рядом и с неприкрытой нежностью смотрит на своего рыжего напарника. Веки чуть опущены, прикрывая собой густую кофейную гущу с блестящими в ней искорками удовлетворения. Тонкие губы растянуты в довольной улыбке. У него лицо точь-в-точь как у кота, наевшегося сметаны. Тонкие длинные пальцы сцеплены в замок и мирно лежат на плоском, немного впалом животе. Грудь вздымается медленно, ровно, спокойно, дыхание уже пришло в норму. — Только попробуй кому-нибудь рассказать. Рыжие брови сведены к переносице, а голубой взгляд смотрит хмуро, настороженно. Опыт прожитой жизни подсказывает Чуе, буквально шепчет на ушко, что Осаму запросто может выкинуть что-то подобное, безумно глупое. — Никто не узнает об этом. Никогда. Дазай снова холоден и ровен, от чего Накахаре на секунду кажется, что этот идиот снова надел свою дурацкую маску безразличия, но повнимательнее приглядевшись, рыжий мафиози понимает, что ошибся. Осаму просто серьезен. — Отлично, — вздыхает повелитель гравитации и в силу своих возможностей (после пережитого оргазма) приподнимается на локтях. — Я хочу что-нибудь выпить. Глупая, немного детская улыбка озаряет всегда грозное лицо. Дазай резко садится, а его глаза загораются огоньком, что отражается в утопающей голубизне напротив. — Сейчас достану Петрюс. — Откуда… Эй! Шатен заливается звонким смехом, резво соскакивает со стола и ловко уклоняется от летящей в него его же ручки. — Ну, все, скумбрия, я сейчас тебя придушу!       Чистый озорной смех, что слышится из-за запертой двери, заставляет улыбаться всех, даже самых грозных и хмурых членов Портовой Мафии. Вещи небрежно скомканы и разбросаны буквально повсюду. За окном уже садится солнце, освещая небольшую комнату своими последними на сегодня, но все такими же золотыми, удивительно красивыми лучами. Мелкие пылинки, что летают в воздухе, видны только на свету. «Как красиво! Как атмосферно!» — скажете Вы. Но как же забавно наблюдать, как двое обнаженных парней бегают друг за другом: один убегает, звонко смеясь, почти до самых слез и щекотки в животе, с бутылкой дорогого французского вина, а другой с ножницами в руках пытается догнать его, угрожая самой жестокой расправой.       Что произошло между ними, мафиози пока толком не поняли, но оба вовсе не против сложившихся обстоятельств. Что сделано, то сделано, главное, что будет дальше. А что же будет дальше? Кто знает, кто знает…