Прячу тайны под подолом платья

      Быть красивой на самом деле отвратительно.       Я знаю, что многие девушки мечтают о том, чтобы быть вейлой, но не думаю, что им бы это правда настолько понравилось.       Я ненавижу похотливые взгляды большинства мужчин и некоторых женщин, их отупевшие, застывшие, стеклянные, невидящие глаза. Терпеть не могу завистливые и ненавидящие взгляды их спутниц и спутников. Я устала от тупых подкатов и перешептываний за спиной.       После школы с ее обязательной формой я стала носить юбки в пол, свободные брюки и объемные свитера, завязывая волосы в низкие пучки. Однажды я услышала, как проходящие мимо парень с девушкой обсуждали, как классно было бы попробовать тройничок со мной. Ничего не помогало.       Я пробовала криво резать волосы и уродливо краситься, толстеть до складок и худеть до костей, носить балахоны и скрывать лицо, но от магии не сбежишь.       Когда мне было шестнадцать, меня пытался изнасиловать мужчина, у которого мы снимали дом во время каникул в Швейцарии. У него были коротко стриженные волосы, тяжелое дыхание и сильные руки. Меня спасло то, что Габриэль сильно хлопнула дверью соседней комнаты и он на пару секунд ослабил хватку. Я упросила родителей уехать домой в тот же день, так и не объяснив причины. Вечером, сидя в ванной уже своего дома я впервые порезала себя.       Кровь принесла облегчение: мне казалось, теперь, когда я с этими уродливми шрамами, ни один мужчина никогда не прикоснется ко мне. Изрезанные ноги я скрывала подолом школьного платья, и залечивала их лишь однажды: во время Турнира Трех Волшебников. Мадам Помфри согласилась никому не рассказывать о рубцах, которые она заставила исчезнуть с помощью заклинания. Одной магии было недостаточно, чтобы убрать их навсегда, но на втором испытании кожа выглядела нетронутой и этого было достаточно.       Когда мне было семнадцать, я впервые увидела Билла Уизли. Он разговаривал с Гарри, я слышала его ровный, немного хриплый голос и могла разглядеть его красивый профиль, мягкие (как оказалось) волосы, заправленные за ухо с серебряной сережкой и худощавое тело. Когда мне было семнадцать, я влюбилась в Билла Уизли и впервые пожалела о шрамах, которые уже начинали проявляться.       Родители считали, что после окончания Шармбатона я должна остаться во Франции, но я настояла на своем переезде в Лондон, оперируя тем, что меня восхитили английские красоты. Устроившись в Гринготтс, я упросила начальницу назначить Билла моим репетитором английского (который я уже почти год учила самостоятельно, но об этом лучше было не говорить). А убеждать людей я умею: моя бабушка была вейлой.       Первое время рядом с ним я не чувствовала себя красивой: он почти не смотрел на меня во время занятий, а иногда и вообще просто присылал совой задание на неделю. Все парни, с которыми я встречалась до этого начинали настойчиво ухаживать уже после второй встречи, а с ним мои чары как будто перестали работать. К этому времени вся верхняя часть моих бедер была исполосована и новые порезы приходилось наносить поперек старых.       Мы проводили занятия в квартире, которую я снимала и однажды Билл пришел позже, чем обычно: задержали на работе. Он был очень уставшим, и я предложила ему чай с пирогом. Весь вечер мы проговорили, глядя друг на друга. Когда я сбивалась на французский из-за волнения, он мягко улыбался и объяснял, как сказать ту или иную фразу по-английски. В его взгляде не было этой остекленевшести: немного щурясь, он смотрел в мои глаза абсолютно осознанно, но все же не отрываясь.       Когда ближе к полуночи он собрался уходить, я собрала всю своое мужество в кулак и поцеловала его на прощание. Попрощались мы только следующим утром.       Мои шрамы его не испугали. Увидев их, он обеспокоенно вгляделся в мое лицо: — Ну зачем же ты так, а?       Я села на кровати, притянула к себе ноги и отвела взгляд, ожидая, что он уйдет, как другие делали до этого. Билл сел рядом и дотронулся до мооего плеча: — Ты знаешь, что шрамы не делают тебя хуже, правда?       С тех пор они стали нашим общим секретом.       Он был единственным мужчиной, в которого я всерьез влюбилась. Все время, что мы были вместе, я не могла продержаться и месяца без мысли о том, что могу его потерять: уйдет к какой-нибудь девчонке помоложе, или к женщине поопытнее, разочаруется во мне, разлюбит, просто уйдет, а тут еще и эта война…       Насколько же глупой была та мысль Миссис Уизли! Как можно было решить, что какие-то шрамы остановят меня от свадьбы с ее сыном, да и еще и когда он чудом выжил, когда я чуть не потеряла моего Билла! — Вы думали, что я не захочу за него выйти? Что меня инте’гесует одна его внешность? По-моему, моей к’гасоты вполне хватит на нас обоих! А все эти ш’гамы показывают только, как отважен мой муж!       Когда Билл пришел в себя и увидел мое заплаканное лицо, он грустно усмехнулся: — Ну что, малышка, теперь я совсем красавец, да?       Он знал, что я все еще хочу выйти за него замуж и знал, что я люблю его больше жизни, как знал и то, что шрамы — не помеха для любящих друг друга людей.       Мы оба чувствуем это каждый раз, когда он зацеловывает мои шрамы и каждый раз, когда я провожу пальцами по его исполосованной щеке.       Мы — больше, чем рубцы на коже, сложное прошлое и герои битвы за Хогвартс. Мы — это наша любовь, общее будущее и тихие разговоры по вечерам. Я люблю тебя, Билл Уизли