Подобно стробу

«Я буду тем, кто воплотит волю Убийцы героев», — убежденно и размеренно говорит Даби, и это замечательный эвфемизм хотя бы потому, что стремный ублюдок бесится не на шутку, а Даби это веселит. Идеология идеологии рознь, да? «Я погряз в каком-то дерьме с семейной драмой и меня все так достало, но я не убил ни единой души», — имеет в виду Даби, что читается в его до здоровой болезненности заскорузлом взгляде. В нем можно додумать ещё и намек на отчаяние, если бы Даби давно уже не вырос из этого. Прикрываться взглядами Стэйна — балансировать на пленке тонкого льда, под которым разве что пропасть — захватывает, но давайте в следующий раз что-то менее экстремальное, хорошо? Не сказать, что Даби Стэйн или его идеология не впечатляют, почему же, как раз наоборот, но если бы Даби сказали «Иди за ним и отдай жизнь за него», он бы развел руками и ответил «Извините, давайте не сегодня и, пожалуй, никогда». Миру просто нужен архимедов рычаг не по его размерам, а Стэйн, вроде, был тем, кто мог им как-никак управлять. Именно поэтому он для Даби являлся хорошей исполнительной дланью. До тех пор, пока даже его не перемололи, и Даби понял — пора самому крутануться в спираль. Прикрытие не совсем ради прикрытия, но пока даже тени подозрения не пало — то ли Шигараки идиот, то ли ему ненависть к Убийце героев глаза выела, Даби плевать, если честно, какой из вариантов подходящий. Хотя нет, Шигараки не идиот, но на этом пока лучше не заморачиваться. Поконфронтировать ещё успеем, а пока давайте просто выполнять то, что говорят, разве что язык не высовывая. Хотя Даби не пресмыкается и никогда не будет, к черту не надо, особенно перед кем-то вроде стремного ублюдка. Он хоть бы эту свою не менее стремную руку с лица снял, а то доверия не внушает (смешно). Как он её называет? «Отец»? Оказывается, не у одного Даби семейная драма — какая жалость, аж больно от сердца такое пафосное название отрывать. Если бы Даби сказали написать свое резюме, то там бы было что-то вроде: «Даби. Номинально состою в „Лиге злодеев“, но единственный, кто ещё никого не убил. Полагаю, если не сделаю этого в ближайшее время, то убьют уже меня». И это было бы истиной, каких ещё поискать, разве что печати для подлинности не хватает — кровь въесться в ладони Даби ещё не успела, как и шлейфа из кровавых следов за ним тоже пока не тянется. «Пока» заставляет содрать металлическую скобу вместе с мясом — черт, а ведь правда придется, что ли. Даби убивать не боится, он не принципиальная ханжа, как многие люди, но старается придерживаться собственного правила — если можно обойтись без кровопролития, мы обходимся без кровопролития. Однако, в ситуации, в которую он встрял по собственной воле, похоже, это уже становится необходимостью. Томура углубляться в детали, какого хрена псевдо-злодей и пока ещё никого не убил, не стал — и это единственное, за что Даби готов благодарить его стремную рожу в стремной руке. Лояльность взыграла или что, хотя какая к черту лояльность, даже тронутая в свои шестнадцать-или-сколько-там-этой-пустоголовой-дуре успела прикончить кучу людей, а это достаточно основательная и плодородная почва под ногами и бог с ним, что удобрена костями. Ладно, если нет алиби, то его надо себе сделать, именно поэтому Даби участвует в любой, даже самой мелкой операции, и его вскоре, вот так поворот, даже делают лидером Передового отряда. Действительно, Шигараки Томура, ну что за хрень, хотя спасибо. Пусть Даби ещё не официальный член «Лиги», но какое-никакое доверие к нему уже есть — успех, главное ещё на какую-нибудь мину не попасть. Бам. Мина должна быть на земле, но она в воздухе — тянет руку, чтобы отобрать у Даби шарик с Бакуго Кацуки, но не тут-то было, Тодороки Шото, здесь ты проиграл. А вот изумление в глазах Шото можно было бы пробовать на вкус — Даби с удовольствием слизал бы несколько капель, если бы мог. Потому что от этого взгляда и от этой встречи он не может отойти ещё много часов, из-за чего даже отказывается развязывать шиложопного засранца, так как попросту дезориентирован. И удар почему-то пропускает, после чего ещё неизвестно сколько валяется без сознания во время самой интересной части спектакля, пылающей огнем в бою, но спасибо, что хоть не бросили. Впрочем, свою часть миссии он выполнил, значит, считается официальным членом «Лиги», а своих эти маргиналы на шатающихся сваях, похоже, не бросают — хиленький гарант защиты, но хоть какой-то. Пусть «ценный презент» они, конечно же, отправляет прямиком по мусоропроводу вместе со своей эфемерной удачей, но это хотя бы не Даби заслужил премию неудачника года. По крайней мере, не он один, но какой спрос с того, кому что-то (а, может, это был кто-то, Даби видел какого-то карлика, а после его вырубило) в голову прилетело? Будем справедливы — никакого. Верь или не верь в гребаную энигматичность, ничего не поможет, потому что она есть. Даби не отпускает и отпускать, судя по всему, не собирается — младший брат забрался под эпидермис. Позиция «Я вступил в Лигу злодеев то ли потому что нахожусь на перепутье и не знаю, как быть, то ли ради абстрактной цели, то ли потому что хочу смыть с себя всю грязь прошлой жизни, с лихвой обмазавшись в новой. Во всяком случае, знать не знаю никого из семейства Тодороки» уже не работает, как на кнопку включения ни дави. Шото с той встречи не хватает настолько, что легкие сдавливает, и они превращаются в нежелательный атавизм, не являясь больше необходимым органом — к черту легкие, если они ярым пламенем горят и не дают нормально дышать (вот так да!) и мыслить. Даби дал бы себя испепелить, только имей он возможность вновь встретиться с Шото и посмотреть в глаза. И это настолько не братское, не родственное и совершенно не нормальное чувство, что очередная скоба вместе с обгоревшей кожей и мясом летит в сторону — дерьмо, дерьмо, дерьмо. Сдирать с себя скобы входит в привычку, потому что, смотрите сюда, они будто поддерживают эту чертову обуглившуюся кожу и, знай хоть кто-нибудь, как Даби все это осточертело, обомлел бы от масштабов всего этого инферно, что творится в его душе. Ведь скобы кожу уже не поддерживают. На самом деле, никогда они такой функции не выполняли, но какая разница? Вообще никакой. К слову о коже. Даби кто угодно мог бы спросить: «А откуда у тебя ожоги в почти шестьдесят процентов от поверхности тела?». И, вот удивительно, но такого любознательного человека Даби даже не послал бы, потому что «Захотел погреться на костерчике, да вот взял и полетел в него с распростертыми объятьями — жизнь так хорошо, оказывается, умеет пинать прямо под зад. Это была лучшая сауна в моей жизни, если хотите знать. А если не хотите, то все равно знайте, лишним не будет». Ага. Сауна под названием «Тодороки-люкс» — лучший загар на всю жизнь и невероятные воспоминания. До сих пор мутит оттого, как хорошо перегрелся. Шото не понравилось бы. Даби стискивает зубы и давит запястьями на веки, выдыхая и лихорадочно хватая холодный воздух подворотни — что-то преломилось. И это «что-то» Даби не сказать, что претит, но восторга не вызывает — это надо принять, а не получается. Ладно. Кому, дьявол, он, в конце концов, врет? Все сорвалось с парапета уже давно, и если Даби сейчас расцепит пальцы, удерживающиеся за бесполезный скользкий край, то ничего не случится. Разве что на его обожженной до фиолетового коже расцветут гематомы — потеря, не имеющая веса. Или он умрет — потеря не больше. Шото (не) был бы расстроен. Эта улица с её промозглыми бетонными стенами скалящихся домов — обезумевший вертеп, заносящий Даби в круговорот прошлого. Обдолбанная машина времени, а с чего бы нет. Вот Энджи с его презрительным взглядом — ах, первый ребенок в семье ломается под тяжестью возложенных на него надежд, порванный подарочный купон, счастливый билет, на котором стерлась пара цифр, брак на браке, вот так да. Даже вопреки тому, что у Тойи была всего одна причуда вместе ожидаемых двух, начиная с четырехлетнего возраста, его тренировали так, как даже не тренировали Шото, Энджи оторвался на нем так оторвался. Может быть, это и к лучшему — Энджи, может быть, немного, капельку так выдохся на Тойе, из-за чего младшим детям доставалось меньше. Даби дышит урывками и смеется, упавшей температуры воздух уплотняется и застревает в трахее, его даже вытолкнуть не получается. А что было бы, достанься Тойе обе причуды сразу же? Скорее всего, Энджи остановился бы на нем, а Фуюми, Нацуо и Шото попросту бы не родились. Три детские призрачные фигуры пробегают мимо Даби и растворяются за спиной. Как-то больно. Даби опускает голову и падает на колени. В свои пять, спустя год изнуряющих тренировок, Тойя стал свидетелем одной сцены, которая потрясла его на много лет вперед. Он увидел, как вне арены, за сценой, обернутой в красивую сияющую помпу, творится почти аксиоматическое насилие. Животные, счастливые и довольные всем на сцене, за занавесом из бордового бархата превращались в скулящих под ударами хлыста жертв. Их попирали за каждую провинность на сцене, плеть метеоритом блестела на их боках, Тойя видел слезы в глазах бедных животных и успокаивался сам только в объятьях матери. А после Тойя понял: то, что делает с ним отец — это дрессировка. Наблюдая за тем, как мать перевязывает его раны, он дополнил и завершил свою мысль — так не дрессируют скот ни в цирке, ни в зоопарке, ни где-либо ещё. С тех пор Тойя принял себя за вещь — то, что могло бы отцу помочь исполнить цель. И Тойя не хотел быть для отца бесполезной вещью. Но так вышло, что ей он и оказался. Энджи был недоволен результатами, зачастую забывая, что Тойя даже в свои шесть и восемь продолжал быть ребенком. Все схлынуло только тогда, когда родился Шото — обладатель обоих причуд. Энджи потерял к Тойе всякий интерес. Поначалу Тойя почувствовал облегчающую свободу — мог заняться тем, что делают всякие дети в его возрасте, резвился во дворе с Фуюми и Нацуо, хотел познать мир и завести друзей. Но по мере взросления недовольство собой росло — он разочаровал отца. Разочаровал себя. И начал гонять себя ещё сильнее, чем делал это отец. В один момент увлекся настолько, что просто отдался своему огню безвозвратно. А его причуда с удовольствием приняла такое чудесное подношение. И завладела Тоей, физически и душевно. Его обуглившуюся кожу родители и братья с сестрой не видели. А потом не видели уже и самого Тойю — он сбежал из дома, зачислился пропавшим без вести, а спустя несколько лет появился уже с другим именем, внешностью и в злодейской ипостаси. Почти что трусливый побег, прикрытый злобой и разочарованием. Вот только Тойя, теперь уже Даби, не знает, что было в семье после его ухода. Он был свидетелем того, как Шото получил ожог, как мать упекли в психушку. А что было дальше? Когда Фуюми, Нацуо и Шото остались в одном доме с Энджи? Что было? Шото бы не простил. Не простил бы никто. Вина придавливает к земле огромной глыбой, и Даби кричит, утыкаясь лбом в мокрый от дождя асфальт. Мокрый? На него обрушается ливень. Даби перекрикивает его. Его голос глушит гром. И даже его Даби перекрикивает. В окнах загорается свет — кажется, теперь уже кричат на него. ... Больно. Холодно. Больно. Противно. Нет. Отвратительно. Больно. Громко. Заткнитесь! Дом заходится синим пламенем. А вот теперь кричат уже из-за него. Кажется, из подворотни его забирает психопатка. Кажется, она говорит что-то про то, что он орал и сильно бесился, что она его ни разу таким не видела, но сейчас бы прислушиваться к очередному хламу, вываливающемуся из её рта. Кажется, он действительно зол. Потому что соскользнул. Но почему-то не умер. Какая прискорбная жалость. Припадки, на самом деле, случаются, но затем их сдувает здоровым цинизмом Даби, который он прозвал своим личным способом выживания Ей богу, без наплевательского на все отношения, язвительности и нигилизма Даби, должно быть, даже личность бы свою потерял — новую сущность уже не отскребешь. Как и сущность некоторых людей. Шото, например. Интересно, какой он сейчас? Какой он вырос личностью? Каким человеком из него сделали все происшествия, связанные с семьей, и что он из этого понял? Даби хочется забраться под мозговую кору Шото и все там внимательно изучить — что же ты за кладезь такой, братец, давай откроем тебя и посмотрим, что у тебя внутри. Наверное, это называется «семейным интересом», но Даби не уверен. Интерес-то есть, но он все-таки не совсем семейный. Даби всегда знал, что Энджи ублюдок и далее пальцем вниз по синонимичному списку, но никогда бы не подумал, что подобный мрак, смотрите ссылку, «Желать кого-то из собственной семьи», заложен у него в генетической программе. А, может, это и не по отцовской линии. Их вообще уже всех хрен разберешь. И себя Даби уже ни за что не разберет — если твоя жизнь горит праведным огнем, то это, конечно же, естественно. Даби оглядывается на синие отблески вокруг и думает, что они даже красивы. Вот только эта красота ему совершенно не сдалась. Но все ведь нормально, если ты Тодороки. Вот именно, это совершенно нормально. Сделать свою жену инкубатором для сосудов наилучшего качества, заполненных местью? Чья не пропадала? Избивать собственную жену и младшего сына до потери сознания? Эталон нормальности. Довести жену до психического расстройства? Так и запишите — «в порядке вещей». Заставить всю семью тебя возненавидеть, а старшего сына податься в злодеи? С кем не бывает? Да вот с их гребаной семьей только и бывает. С Тодороки Энджи — в частности. Впрочем, если подумать объективно (а лучше вообще никак не думать), то Энджи не виноват в своей ублюдочности. Должна же быть капелька здравого смысла у тех, кто пустил это «Никто ни в чем не виноват» по миру. Вроде, понятно, виноваты звезды, планеты и вселенная, да тот же божок, но нет, не человек, ни за что. Вот только если придерживаться этой позиции, то причинно-следственная связь умирает, а смысл так вообще не рождался. Назовем это пресловутым, но звучным «хаосом». Хотя отца Даби не ненавидит — вот так да, но даже при встрече не рванул бы к нему шею сворачивать, а это вообще, по сути, апогей толерантности и терпения. Но за шрам, опоясывающий кривыми складками левый глаз Шото, Даби обещал бы долгие мучения. До сих пор хочется позаимствовать привычку Шигараки и расчесать себе ключицы от злости — пусть Даби знает, кто конкретно посадил этот ожог на Шото, поднять голову и понять, чьи это были нити, труда не составляет. За Шото во всей этой поддетой гнилью ситуации больнее всего — пожитки прошлого очень ощутимо вбиваются в сердце, словно колья с целью убить бессмертного вампира. Хотя Даби не вампир. И, тем более, не бессмертный. И отлично. Но, всматриваясь в настоящее, Даби даже рад. Рад за маму, которая, кажется, идет на поправку. Рад за Фуюми и за то, что учит и воспитывает детей, а ещё выросла сильной и красивой. Рад за Нацуо, где бы он сейчас ни был и чем бы ни занимался. И за Шото с его глупым стремлением стать героем тоже чертовски рад — какая-то сомнительная, но все-таки мечта. А за Тойю он рад больше всего, да так, что слова счастья лопаются внутри, они, ей богу, такие огромные, эти слова! Даби без понятия, кто такой Тодороки Тойя, но его имя звучит то ли слишком круто, то ли слишком отстойно — невразумляемо, во всяком случае. И человек этот Тойя, судя по всему, тоже был зыбковатый, ребенок ребенком, плавающий в тумане и не видящий ориентиров, которых, к слову, и не было. В общем, марь марью, а в мари ничего хорошего ведь нет. Тодороки Тойя, вроде как, мертв. Даби так думает. Если, конечно, его не обмануло зрение тогда, когда он видел его, стонущего в огне. От подобного, насколько ему известно, не выживают. Поэтому Тодороки Тойя определенно мертв. Он мертв. А вот Тодороки Шото очень даже жив. Жив настолько, что Даби самому, по подноготной, умереть хочется. Но нет, Даби никогда не хотел и не захочет Шото на два метра под землю. А вот себя от чувств к брату — вполне. Хотя Шото, очень даже живого, можно уложить рядом. Но ненадолго, чтобы воздуха хватило. Чтобы просто навещал Даби. Рассказывал ему что-нибудь интересное, отгонял от него детритофагов, которые желают изглодать его труп. Иногда позволял себе нежно проводить по щеке или целовать в холодные губы. Чтобы своим живым теплом согревал его мертвое тело. Шептал на ухо, что все хорошо, что все прошло, все закончилось, он рядом. Господи. Даби сходит с ума окончательно. Вообще ни в какие ворота не просто не лезет, даже не рискует лезть. Даби не знает, что первичнее — мысль или чувство так же, как человечество не знает, первичнее материя или сознание. Во всяком случае, эта мысль или это чувство перетекли в манию, которая превратилась в маразм. По-другому назвать просто язык не поворачивается. Это странно, ново, это дико — испытывать что-то окольное к вожделению или какой-то извращенной форме любви к собственному брату. И дело не в морали, что это вообще — мораль?! Дело-то ведь в самом Даби. А в чем, в самом деле, все-таки первопричина? Тодороки Тойя мертв. Даби не Тодороки. Другой человек. А значит, Шото не брат. Элементарно. Все в порядке. Нет, все-таки странно — думает Даби, стоя напротив Шото в очередной подворотне, куда их обоих занесла противная такая нелегкая. Эта подворотня больше предыдущей, есть где развернуться для боя. И встретились они, конечно же, глубоким вечером, почти ночью, когда темно так, что глаз выколи. А в этой подворотне, похоже, ещё и фонари амбером перегорели, потому что освещают еле как и мигают, да и дом нежилой, им никто не помешает — господи, сказка-сказочка. Кто же говорил, что мечты не сбываются? — То-до-ро-ки Шо-то, — Даби расплывается в улыбке так, что аж больно, и слова тянет вместе с губами, засахаривает их специально — как же замечательно все-таки эти имя и фамилия делятся на слоги, вырываются равномерными толчками воздуха изо рта, идеальная симметрия. — А как же комендантский час? Какой кошмар, ЮЭЙ совершенно не следит за своими учениками, что за беспечность. Только недавно же у них ученика прямо из-под носа увели, неужели хотят повторения истории? Или ты у нас настолько бесстрашный и отчаянный, что так сильно хочешь вырваться из оков их правил? Дурацкие правила, не так ли? Ну, скажи же — дура-а-ацкие. А куда Старатель вообще смотрит? Ужасный, ужасный отец. Шото, до этого спокойно и словно даже как-то расслабленно слушавший его, напрягся и поменялся выражением глаз. Что-то вроде: «Мой отец полный выродок, но ты не смеешь о нем так говорить». Ха-ха-ха. Глупая, бессмысленная и смешная защита чести близких, скучная арлекинада. Ошибочка вышла — Даби имеет право на это больше, чем кто-либо вообще на этом свете. Высмеивать Энджи — это ведь словно призвание, хобби какое-то, можно назвать профессией. Талант. Когда-нибудь, Даби уверен, он сам похитит и свяжет Энджи, заставив его выслушать все абсолютно мерзкие, местами пошлые, жестокие шутки и саркастические высказывания в свой адрес. Хорошая была бы встреча. Но не такая, как эта. Шото, похоже, отвечать не намерен, потому что протягивает руку для атаки, но это ведь бессмысленно, поэтому Даби мгновенно оказывается рядом и сжимает его ладонь в своем кулаке. Хватает небольшого жеста, чтобы замкнуть вокруг них совсем маленький, тесный круг из высокой стены огня — они двое еле в него вмещаются, но так даже лучше. Это прикольно, как застрять в очень-очень тесном лифте, разве что вместо стенок кабинки ярый синий пламень, который то ли обжигает, то ли холодит, во всяком случае, ощущения вызывает невообразимее. Невероятнее только Шото чрезмерно близко, их тела соприкасаются, а Даби смотрит в лицо напротив лишь немного склонив голову — Шото в свои шестнадцать довольно неплох в росте. Да и во всем остальном Шото, если честно, великолепен, только он об этом, конечно же, никогда не узнает. И синий, слабый, оттеняющий и бликующий, ему идет. Настолько, что после длительного зрительного контакта Даби дотрагивается до щеки и указательным пальцем проводит линию по узорам, которые рисует на лице Шото отражение от его огня — красиво. Даби вглядывается в два разномастных непроницаемых глаза и пытается там что-то прочитать. Кажется, это узнавание. Пока частичное, неполное и легкое, но узнавание. Может быть, где-то на глубине памяти Шото выжглось давно забытое имя, а, может, все это лишь игра света и воспаленного сознания Даби. Во всяком случае, он финтит в этот момент, конечно же, он же идиот, каких ещё поискать. Но тем, как гадковато и иронично Даби скалится, он давит очередной приступ в зародыше и резко перечеркивает чужие подозрения — нет, Тодороки Шото, вновь промах. Досадно, но после секундного наслаждения Даби сотрясает от удара кулаком в скулу — хорошо, за исполнение желаний должна быть расплата, так в Библию нового мира и запишем. А потом вычеркнем и напишем, что это не так работает, конечно же. Ещё добавим что-то в духе того, что надо проповедовать гедонизм в этом взбалмошном мире. Даби смеется, пока Шото замораживает его огонь и, прыгнув, подтягивается, после чего оборачивается напоследок, скрывается и сбегает. Даби наблюдает почти флегматично. Хотя жаль, что очередная встреча сорвалась. Но она была слишком опасной, чересчур близко подобралась к квинтэссенции всей их истории. Даби, конечно же, уже сорвался, но чтобы по нему на обочине ещё кто-нибудь проехался несколько раз — нет, спасибо, обойдется, и так покореженный. Да и удар был сильный, такой, что мозги, кажется, сдвинулись — хотя им, полностью поехавшим, такая фигня уже не поможет, неа. Даби скучающе фыркает, наблюдая за тем, как лед стремительно плавится, наводняя его сапоги. Он небрежным всплеском руки убирает огонь и досадливо пинает большую лужу под ногами, которая расходится брызгами — Шото, гад такой, испортил такую фееричную романтику. Смешно и грустно. Покидая переулок, Даби с ухмылкой подмечает то, что огонь сильнее льда, а синее пламя яростнее оранжевого. Они оба, Даби и Шото, подобно стробу, будут вспыхивать где-то совсем рядом, заедая себя на повторе, да и замешательство в глазах брата Даби все ещё хочется попробовать на вкус. Встретимся ещё, Тодороки Шото.