Нет Шепард без...

– Я о тебе думаю каждый день. Стараюсь не волноваться. Горьковатый привкус – с оттенком корицы или чего-то, очень на неё похожего. Один глоток обжигает горло, а по телу разносится странное тепло. Успокаивает. – Просто хотела, чтобы ты знала, что я тобой горжусь, солнышко. Очень. Ханна опускает голову и чуть зажмуривается, пытаясь избавиться от назойливого шума. Жидкость плещется на дне стакана от слишком резкого движения, а вместе с ней сливается в один клокочущий, шипящий ком весь бар с его непрекращающимся воем, шёпотом и смехом. Цветастая вывеска, – неоновые линии, как в древности позапрошлого века, сплетающиеся в причудливый шифр – тусклые лампы где-то на потолке, острыми пиками роняющие свет на лицо бармена, – всё исчезает, растворяется вместе с запоздавшей мыслью: «не стоило столько пить». Маленькие ручки тянутся к её лицу. Она стоит, усталая, изнемождённо-бледная, но улыбается искренне – навстречу своему счастью. – Прости, солнышко, – треплет макушку, – Кажется, мы снова переезжаем. Девочка по-детски хмурится и надувает щечки. Ханна виновато отводит взгляд и целует её в лоб. – Ну не злись. Ты же знаешь, служба, – но она и не злится. Лишь тихо-тихо вздыхает, и, поразмыслив несколько секунд, кивает в ответ. Непослушные волосы, рыжие-рыжие, почти алые, хлещут по лицу, когда Джейн поворачивается, роняя смех – чистый, беззаветный, такой любимый. И мать тоже окутывает наивно-детское веселье, она подаётся вперёд, хватая маленькую дочь, кружась вместе с ней в их особом нежном танце. Прижимает к сердцу. – Люблю тебя. Чувство близости приятно согревает, но ведь совсем скоро они вновь разлучатся. Обычно, когда дети наследуют родительский «бизнес», семейные узы крепнут, и поколения оказываются неразрывно связаны. Но только семейное дело Шепардов, военная служба, оказывает эффект полностью противоположный. Ханна любит свою дочь, обожает безгранично, но кумовством она заниматься не собирается, а потому пути матери и ребенка расходятся ещё сильнее, чем она того ожидает. Но так лучше. Лучше, определённо лучше для Джейн, пусть мать её и просыпается каждую ночь с волнительной дрожью и заветным именем на губах. Чёрт возьми, она не должна себя так вести. И не вела – до последних лет, до невероятного хаоса, который любого бы свёл с ума. Впрочем, то уже заканчивается отупляющее действие напитка. Шепард чуть приподнимает голову; нет, она не позволила себе приложиться щекой прямо к барной стойке, но всё же провалилась в навеянные грёзы, обрывки воспоминаний и эмоций. Где-то глубоко внутри себя она всё равно понимает – нет, она не сможет забыться ни сегодня, ни когда-либо ещё, и ни хмель, ни дурман не ввергнут её в пучину небытия. Непозволительная роскошь. Гомон улиц заглушает шаги. Искусственное дуновение ветра гонит запах алкоголя прочь. Нужно идти – лишь бы подальше от бормотания и грохота внезапно ожившего населения. Никакая пропаганда не могла надолго задержать нарастающую во время войны тревогу среди гражданских, особенно во время наплыва беженцев с атакованных Жнецами планет. Мало у кого был припасён личный комфортабельный бункер поближе к центру галактики – подальше от гигантских машин. А потому народ ютился в перенаселённых доках, портах и складах, заглушая собственный страх праздностью и шумом, как будто бы пытаясь ухватить от последних лет жизни максимум. Многие так и померли – обдолбанные, пьяные, развратно-нагие, не дождавшись заветного «чудесного спасения». Но чудо случилось, вопреки всем страхам. Она случилась вопреки всему, ярко и непредсказуемо, как сама жила. Три слова на плите – «Коммандер Джейн Шепард». Ханна касается их холодной от волнения рукой, и в воздухе сама собой возникает консоль. Свет над плитой вздрагивает, а характерный сигнал предупреждает об активации голограммы. Женщина протягивает руку к светлому лицу, к таким родным веснушчатым щекам и пухлым губам, ко всем этим страшным шрамам... но одёргивает себя. «Рада встрече с вами! Я – коммандер Шепард, военный флот Альянса». Ханна смотрит на лицо своего единственного ребёнка, прикусив губу. И со всей силой бьёт кулаком по стене – чёрт возьми, она опять занимается какой-то чушью! Голограмма вздрагивает, будто бы испугавшись резкого удара, а затем, невозмутимо качнув головой, продолжает вещать: «Не пропадайте!» Проклятый ВИ снова наносит колющий удар прямо по сердцу. Ради чего Ханна вновь и вновь возвращается к нему, если уже давно и наверняка убедила себя – это не поможет ей?! Не прогонит печаль. Не придаст ощущение близости. Не вернёт Джейн Шепард. Скрежет зубов – вместо звука её имени. Пульсирующая боль в запястье – вместо алкогольного дурмана. Лишь только слёзы не текут по щекам – солдаты не плачут. И Джейн бы не зарыдала. – Пожалуйста, береги себя. До свидания, малыш. Отогнать болезненно-сладостные видения заставляют вовсе не железная воля и решительность, а, скорее, инстинкты – реакция на движение в непосредственной близости. Невольно сжав покрасневшую ладонь, Ханна украдкой глядит на материализовавшегося из ниоткуда пришельца. Он чуть прищуривается, явно ощутив на себе её взгляд; узкие птичьи глаза сверкают по-хищнически жадно... впрочем, ей это лишь чудится. – Прошу прощения, я не хотел пугать вас. Голос вибрирующий, тягучий, но на удивление чарующий. Турианец едва заметно сжимает челюсть и тут же расслабляет, но вовсе не в приступе гнева или раздражения. Блеск в глазах и темп речи выдают лёгкое недоумение – похоже, он вовсе не ожидал встретить кого-либо на своём пути. А значит, направлялся он в это место целенаправленно, не блуждая в задумчивости. Ханна беззвучно хмыкает, поражённая своим умением улавливать невербальные сигналы другой расы. Похоже, служба возымела свой эффект. Она поворачивается к ВИ, покорно ждущему нового запроса, а затем снова к турианцу. Вежливо улыбается, но от этого лицо её становится лишь более бледным и уставшим. – У вас назначена встреча с ней? – ответом служит смесь удивления и напряжения во взгляде. Ханна шумно выдыхает и отстраняется, как бы уступая место. – Признаю, я сегодня... задержалась. Их взгляды встречаются – удивлённые, нерешительные... переполненные внутренней тяжестью, потаённой болью. И в какой-то момент она всё понимает, как понимает и он, как будто бы их разбитые сердца чувствуют тоску друг друга. В молчании они оба смотрят на злосчастный ВИ, погружённые каждый в свои мысли. Они оба возвращаются к этой полуживой – ирония – платформе снова и снова, в бесплодных поисках ответа на свои вопросы. На свои мольбы. Ветеран Альянса человечества и молодой воин Турианской иерархии – кто ответит, почему их судьбы пересеклись именно так, в общем горе?! Ханна молча прислоняется к монотонно-серой стене прямо напротив подрагивающего ВИ, и турианец, помедлив несколько секунд, устраивается рядом. – Она была вашим командиром, не так ли? – напряженное молчание Ханна нарушает первой. Информация о том, что команда Шепард-младшей богата на представителей различных рас, волнительна для многих, но не для старшей Шепард. Напротив, единственное её чувство – гордость за то, что дочь не поддалась общечеловеческим предрассудкам, а выстроила собственный путь и даже повела за собой расы, казалось бы, в других обстоятельствах совершенно несовместимые. Хотя беспокойство матери, стоит быть честной, проявляется и тут, подпаляемое различными слухами, сплетнями. Так что... какой ещё турианец тайно пришёл бы излить душу ВИ-Шепард? – Другом, – отвечает приглушенно, задумчиво. Но, не давая Ханне ответить, резко сжимается и скалится, обнажая иглы-зубы, впивается заострёнными когтями в какой-то выступ на стене. Злится, но на самого себя, – Нет. Больше, чем просто другом. В глазах цвета небесной лазури блещут искры – отголоски пронзивших душу воспоминаний. Ханна глядит взволнованно и с опаской, но в последний момент пересиливает себя и едва заметно касается его сжатой в кулак ладони. Грубая кожа пульсирует под пальцами – то остатки невыпущенной ярости. Турианец зажмуривается и выдыхает, приходя в себя. – Я был рядом в последние минуты. Я мог защитить... я должен был, – отчаянно, почти срываясь на шёпот. Массивные мандибулы чуть вздрагивают, но потом вновь замирают. Последний рывок на пути к победе. Марш-бросок, о котором будут складывать легенды. Лишь один человек дошёл до самого конца. Но только двое выбрались, не дойдя лишь несколько метров до цели – израненные, потрёпанные, едва держащиеся на ногах, но живые. Ханна знает всё в подробностях. Перечитывает, как только успокоится, а дыхание не будет сбиваться лишь от того, что она касается планшета с отчётами. – Ей не нужна была опека, – тяжёлый вздох, – И она сама стала защитой для всех. Джейн Шепард была солдатом. Верным, преданным – значит, истинным. И вынесла ношу, которую вся галактика взвалила на неё. Она исполнила отданный ей приказ. Всего лишь одна человеческая женщина, нет, девушка, совсем дитя для матери... И лишь она одна сумела выполнить задачу, которая не покорялась всему разумному в космосе. Разве не высочайшая честь для турианца – исполнить свой долг, выполнить приказ чётко и гладко? Не в этом ли заключается их расовая идея? Но тогда почему этот воин поник, почему сжимает кулаки, почему взгляд его кричит отчаянием? – И всё же был один приказ, который она не смогла выполнить, – едва заметная хрипота в двухтональном голосе, обида и разочарование, – Отданный прямо, хоть и с нарушением субординации. Вернуться. Живой. Тихий вздох. Губы чуть подрагивают, складываясь в улыбку на удивление нежную. – Спасибо. Турианец поднимает голову, и горечь в его глазах снова сменяется на удивление и любопытство. – Джейн была для меня всем. Но я никогда не имела возможности показать ей это. Ни остатка жизни, ни смерти моей не хватит на то, чтобы расплатиться за всё то, что я упустила. Вздох, подавляющий предательский всхлип, вместо паузы в речи. – Так что спасибо вам. За всё, что вы когда-либо делали для неё. За то, что спасли от одиночества. Женщина протягивает руку. Выученный, привычный жест у человечества. Турианец протягивает свою, сжимает маленькую человеческую ладонь в своей трёхпалой и когтистой одновременно аккуратно и уверенно, как будто бы рукопожатие было жестом его собственного народа. – Гаррус Вакариан... советник примарха Турианской иерархии. Прощу прощения, что не спросил вашего имени раньше. «Неужели до сих пор не догадался?» – Ханна Шепард, – и она почувствовала его дрожь, потрясение и удушающее сочувствие, едва только знакомая фамилия сорвалась с её губ, едва только он понял, отчего её волосы такие же рыжие-рыжие, почти алые, – контр-адмирал Альянса систем.