оставшийся без ответа

В ушах звенит до сих пор, хотя взрыв прогремел минут пять назад. Двоих ему спасти не удалось; бетонным ошметком прямо на глазах погребло мальчишек, со слезами на глазах жавшихся друг к другу. Всего пара мгновений, всего чуть-чуть, чтобы пота в ладонях хватило на рывок вперед. Хотя видит, блять, Бог, потом он обливался с головы до пят, пока спешил к ним. Они смотрели сквозь плиту, прямо на него — распахнутыми от страха глазами, с сузившимися до крупиц зрачками; он видел их раскрытые рты, беззубые и слюнявые. Его всегда, вообще-то, бесили дети. И да, эти мерзкие слюни тоже, которыми они умудрялись запачкать весь его геройский костюм, но блять, он в тот миг желал — пусть они хоть соплями и дерьмом его измажут потом, — но спасти! Успеть. Не успел. Урод с рукой, торчащей из жопы на манер хвоста, решил повеселиться. Ему похуй было на то, что жилой район, рядом — детский сад, и еще через квартал стоит начальная школа. И на то, что герои сразу же засунут ему эту руку туда, где ей место. И на то, что Бакуго — с нечеловеческим криком — понесется на него, чтобы испепелить. Тогда похуй было. И на законы, и на геройскую лицензию — на все, — лишь бы превратить урода в пепел, да даже не в пепел — в прах и по ветру, ударной от взрыва волной. Его остановил Двумордый своим льдом, потому что, блять, «ты действуешь не по правилам, Бакуго», а он орет: — На хуй ваши правила, уебки! Он должен сдохнуть, сдохнуть! Никто не смотрит на него — вперились в землю, распаханную взрывами и порванную в клочья, посочувствовали, только нужно ему их сочувствие? Если не он, то они должны были! Неужели их всех — пятерых — не хватило, чтобы остановить одного мудака?! Нет, не хватило. Жжет. Он отказывается признавать, что жжение на разодранных каменным крошевом щеках — оно от слез. Где-то там — за десяток кварталов — его ждет Киришима. Потому что травма — несовместимая с геройской деятельностью — не позволяет ему быть сейчас рядом. Киришима в месте, которое Бакуго совсем недавно научился хотя бы мысленно называть домом. Забывший о своей мечте Киришима. Который детей обожает до одури. Он всегда останавливается, когда у него просят автограф и фото на память, — а просят теперь часто, — улыбается своей острозубой улыбкой, обнимает их и раздает клубничные леденцы. И ради Бакуго Киришима пожертвовал своим будущим, потому что наверняка — когда-нибудь — у него были бы свои дети. Бакуго даже отпустил бы его, не будь он таким эгоистом. «Мое» рычит зверь внутри всякий раз, когда Киришима смотрит мимо него; на коже Киришимы не заживающие неделями царапины, вместо звонкого, бесящего голоса — хрипящие всхлипы загнанной добычи. Ебать Киришиму одно удовольствие, сам же Бакуго подчиняется неохотно, но иногда позволяет себе присунуть, Киришима вроде не особо против распределения ролей. Бакуго мучит отвратительная мысль — слишком тупая, чтобы быть правдой — что Киришима иногда надеется залететь. Но это ведь бред. Тодороки кладет руку на плечо. Говорит: — Иди домой. Тебе есть куда возвращаться. Будто Тодороки — нет. Его тоже кто-то ждет, есть же причина тому, что он всю неделю ходит не с как обычно пресным ебалом. Бакуго претит думать о том, кого трахает Тодороки. Но Киришима почему-то тоже не хочет думаться. Он утирает рот — щиплет — и оставляет новую царапину сколом металлического браслета на запястье. Медиков он обходит стороной. Сирены воют не замолкая. Беситься еще больше некуда, но как-то получается. Бакуго выбрал бы оглохнуть, чем этот визг, провожающий мертвых на тот свет. Кто-то кричит ему вслед, что нужно обработать раны и ссадины, но он не оборачивается. Под коленом ноет, он ударился о плиту, когда падал, и коленная чашечка угрожает ему — но Бакуго похуй. Он идет вперед, перегибается через желто-черную полицейскую ленту и все равно рвет ее, зацепив обвесом на плече. Или резко наступил вечер, или окрестности заволокло дымом, или же он ослеп от пыли и тех виноватых взглядов, но жерло улицы чернильно-серое, какое-то слишком мутное, чтобы видеть, что под ногами расцветают сквозь бетон стальные прутья, что линия электропредач коротит, заваленная на парковую лавочку; Бакуго спотыкается, но хромает вперед, вновь обо что-то цепляется, — уже одеждой, — практичный черный геройский костюм больше похож на изодранное тряпье, но и на это ему тоже похуй. Он доходит до геройского агентства, которое они с Киришимой, Тодороки и Йоараши открыли пять лет назад, валится на диван. Старенький и потрепанный их причудами, их характерами, их стра… …стью. Пружина давит на поясницу, но у Бакуго нет сил даже устроиться поудобнее, вся ярость, бурлящая кипятком внутри, стихла. Испарилась. Под веками алые искры и бесконечно растущие зеленые круги. Разом он кончился. Ра-зом. Мобильник, оставленный на подзарядке, прерывисто озаряет угол комнаты синими вспышками, Бакуго не замечает и их, он проваливается в тревожное небытие. * — Алло? Привет, Изуку. Бакуго не у тебя? В агентстве не берут трубку, на мобильный он не отвечает, и даже смс… Да? Извини, спасибо. Киришима опускает руки. Шото ответил еще до того, как Киришима что-то успел спросить, и он не знает, где Бакуго. Инаса вообще не в городе. Последняя надежда хоть что-то узнать тоже растаяла. Киришима поднимается из кресла, опершись о прикрученный к стене поручень, хватает куртку с дверцы платяного шкафа. Отражение ему не улыбается, он тоже решает не улыбаться ему — еще чего! — и добирается до входной двери. В борсетке бумажник, ключи и медицинские указания — на всякий случай, — на руке бирка, похожие в морге вешают на ноги трупам. А Киришима носит вот. Усмехается. Механизм щелкает в тишине квартиры оглушительно, ключи кажутся неподъемными. Но у Киришимы получается отворить дверь и даже закрыть ее обратно. Сосед на шум — скрежет бородкой о замочную скважину — выглядывает, интересуется, предлагает помощь. Киришима отказывается и улыбается — в этот раз ведь есть кому, — и спускается в лифте на первый этаж. Небо пепельное, грозное, в нем можно найти и грозный оскал, и знамя завтрашнего дня — что-то типа того, что венчает прах Всемогущего, — но Киришима не смотрит вверх. До агентства ему добираться долго, Киришима все же не спешит. Если Бакуго и впрямь там, то никуда не денется, а если его там нет — ну что ж, найдется где-нибудь еще. Он не включал ни радио, ни телевизор, даже не серфил в интернете. Просто читал книгу, сначала при дневном свете, потом под абажурной лампой, закутавшись в плед, а когда часы оповестили о времени для ужина, Киришима обеспокоился. Бакуго не позвонил ему, как обещал. Значит, что-то случилось, ведь чем ближе он подъезжал к месту назначения, тем чаще встречались обеспокоенные лица, тем чаще слышались скорбные шепотки. Вывеска не мигает, здание слилось с окружающими высотками, и в любой другой момент Киришима подумал бы, что это — последнее место, где можно встретить геройскую помощь. Киришима вздыхает. Три года назад, когда они выкупили эту пятиэтажку у арендодателя, она казалась ему чуть ли не целым дворцом. Не сравнилась бы, конечно, с общежитием UA, где большая часть класса осталась даже после того, как с Альянсом Злодеев было покончено, но в ней спокойно разместилось человек пятьдесят без особых проблем. А сейчас в агенство редко заглядывали их друзья, большинство комнат и кабинетов остались пустовать, Тодороки использует их как кладовки и архивы; место Киришимы же так и осталось нетронутым, хотя за последний год он наведывался туда от силы раза четыре. Внутри тоже темно, лампочка у спуска в подвал мигает, похоже, проводку давно не проверяли. Словно без него — Киришимы — агенство стало никому не нужным. Кабинет Бакуго наверху; он выбрал себе небольшую комнатушку под самой крышей, откуда не слышно было громогласных восклицаний Йоараши и флегматичных ответов Тодороки, лая пса одного из сотрудников отдела фиксирования преступлений и постоянных споров архивников. Уже поздно, и фонари потихоньку начинают включаться, но до крохотного окошка под потолком свет отчего-то не добирается. Весь в пыли, пепле и спекшейся крови; светлые волосы кажутся посеревшими, но, окрашенные синевой полуночи, они чем-то завораживают. Киришима замечает дрожь, рвущуюся из сознания Бакуго в реальность; впервые он видит такое беззащитное отчаяние, которое Бакуго всегда тщательно скрывал. Киришима кладет руку поверх грязных волос и даже не пытается гладить Бакуго по голове, хоть ему и хочется растормошить его как-то, сказать: все в порядке, я с тобой. Бакуго не может себе позволить быть слабым, Киришима — оставить его один на один с собой. Потому что в одиночку Бакуго погаснет. Его редкая улыбка, затертые подушечки пальцев, непослушные волосы и даже дырявые серые носки. Все это исчезнет. Бакуго сотрется, погаснет, обратится в пыль. Киришима слишком любит Бакуго, чтобы потерять его лишь из-за того, что ревнует. К тем, кто видел его слезы, к тем, кем он восхищается. К тем, о ком он умеет говорить без злости. И рыка, бурлящего в глотке. И яростно полыхающей искры в глазах. Крепко сжатых — до скрипа кожаных перчаток — кулаков. Киришима завидует многим. Отцу Бакуго, перед которым тот стоял на коленях. Его матери — за сдавленные рыдания в сильном кольце тонких рук. Мидории — за то, что с ним Бакуго всегда настоящий. Всемогущему — давно покойному, — потому что Бакуго до сих пор помнит его слова и хочет превзойти именно его. Да что со мной не так, — думает Киришима, прикладывая ладонь к щеке, покрытой кровавой корочкой и грязью. На запястье чувствуется дыхание, постепенно выравнивающееся, успокаивающееся. А Бакуго — что ему — едва приоткрывает слипшиеся глаза. Он, наверное, плакал во сне. У Киришимы чуть дергаются уголки губ, а Бакуго льнет к ладони, шевелит губами безмолвно, заходится хриплым кашлем. Киришима включает светильник не слишком ярко и, развернувшись, достает из тумбочки аптечку. Стерильные бинты, перекись, какие-то мази — все то, что по утвержденным геройским сообществом бумажкам должно быть в каждой аптечке. На полу у дивана стоит початая бутыль воды для кофеварки. Бакуго приподнимается на локтях. По-прежнему ничего не говорит. Ждет, пока Киришима сотрет с его лица грязь влажным бумажным полотенцем, пока шипящей перекисью обработает царапины, пока посмотрит ему в глаза. Взгляд у Киришимы добрый. Ласковый даже, так кажется из-за полуопущенных век, расслабленного лба и мягко очерчивающий приглушенных теней. — Устал? Пойдем домой, — говорит напоследок Киришима, губами касаясь раскаленного лба. Цыкает, перебирает таблетки в аптечке и протягивает Бакуго одну. Бакуго кивает, пальцами тянется к острой линии подбородка, ждет, пока Киришима уберет все обратно, и зовет его: — Эйджиро. У Киришимы ободряющая улыбка — наконец-то искренняя, — у Киришимы красивый голос, и пусть совсем не по-мужски признаваться другому мужчине в любви, он делает это. Каждым жестом. Слова Бакуго не нужны, никогда нужны не были, потому что несмотря на топорность во взаимодействии с окружающими, именно Киришиму Бакуго слышал. Инстинктами, сердцем, да неважно. Поцелуй выходит совсем не таким, как обычно. Немного ленный, неторопливый, таких Бакуго в их жизни может пересчитать по пальцам. Но желания выжать из Киришимы дух нет. Есть только что-то — еще совсем неосознанное, несформированное, — такое, что говорит ему: «Люби! Люби!» * И дома, в окружении привычных вещей, Бакуго немного приходит в себя. Он стаскивает с себя больше не пригодные для использования вещи, бросает их в мусорку, заползает в душ. Киришима ждет его за столом. Свежезаваренный чай, разлитый по кружкам, пахнет бергамотом. Киришима, упершись подбородком в ладонь, смотрит на него со смешинками в глазах: — Хоть полотенцем бы вытерся. — Да к черту, — морщится Бакуго и шлепает босыми ступнями по теплому кафелю, оставляя за собой мокрые следы. — Расскажешь? Бакуго не спешит отвечать, хлопая дверцами настенных шкафчиков. На столе оказываются пластиковые контейнеры и вазочка с печеньем. Бакуго уминает в пару секунд холодный рис и оладьи, несколькими глотками осушает кружку с горячим, вообще-то, чаем. — Нечего рассказывать, — говорит. — Не успел. Такое случается. Киришима понимает. Он тоже не успевал. Много раз. — Ты сам не свой. Керамическая кружка хрустит и мелкие осколки ссыпаются из крепко сжатого кулака на столешницу вперемешку с кровью. — Та мразь… возле торгового центра, — в груди его клокочет ненависть, — заложила взрывчатку. В том жилом районе. Там… были дети. Мелкие совсем. И тупые. Стояли, смотрели на меня. Даже не кричали, просто разинули рты и смотрели. Киришима поглаживает Бакуго по предплечью, чтобы тот разжал руку и не ранил себя еще больше. Бакуго будто боли не чувствует, но глаза его такие злые, покрасневшие, как у безумца, веки трепещут, и вот-вот — заплачет. Кровавыми слезами. — Никто из нас не сможет спасти всех, ты знаешь это. — Это могли бы быть твои дети. Киришима мотает головой. — Не могли бы. Я много лет назад выбрал тебя. Ты — меня. У нас не может быть детей, это правда. Но мне никто не запрещал мечтать. Лежа в кровати по ночам — иногда не могу уснуть, ты же знаешь, — я думаю, каково это. Быть отцом. Каково учить с мелким или мелкой кандзи по прописям с картинками. Каково учить, как правильно бить — на том манекене в подвале. Каково это — получать письма о зачислении в школу на мейл. Бакуго хмурится, лоб рассекает надвое морщинка, но плечи его поникают, а напряжение из рук уходит. Киришима осторожно тряпкой сметает осколки в пустой контейнер из-под риса, продолжает: — И когда-нибудь, если ты захочешь, мы могли бы кого-нибудь усыновить. Почему нет? Но я люблю тебя. Сейчас. И всегда. И ты должен понимать, что там погибли дети. Это ужасно, просто отвратительно. Но я не виню тебя за то, что ты не лучший. Не бывает лучших, оступаются все. Ты не любишь детей, потому что они шумные, активные, такие, каким был ты сам. Но ты не простишь их смерть, верно? Я люблю тебя, Кацуки. Люблю за то, какой ты… Киришима охает, когда Бакуго прижимает его к себе. Утыкается в шею носом, громко вдыхает и потирается щекой о его плечо. И дрожит, когда Бакуго прижимается губами к скуле, целует осторожно — как хрупкую куклу, но хватка его крепкая и ребра сжимает сильно. А еще Киришима смеется, когда Бакуго подхватывает его на руки, недовольно сопя. И стонет, когда Бакуго склоняется над ним. И выдыхает, выдыхает, выды-ха- * — Че пялишься? — скалится Бакуго. Девчонка скалится в ответ. И показывает язык. Слишком уж уверенно она чувствует себя на коленях у Киришимы. Показывает, куда ему ехать, где остановиться, когда поднажать, чтобы успеть обогнать идущего впереди Бакуго. Маленькая проныра бесит. Маленькая, но чертовски смекалистая. Она ни разу не спрашивала, почему ее папа, в отличие от окружающих, передвигается на коляске. И почему второй ее папа похож на преступника. А еще у нее классная причуда, которая просто необходима всем ученым будущего! Причуда, ускоряющая рост растений. Вчера она посадила семечко в горшок и полила его водой, а сегодня гигантский цветок попытался сожрать выходящего из спальни Бакуго. — Ну и дурацкая у тебя причуда, — хмыкал Бакуго. — Кто бы говорил, — отвечала девчонка. И тоже хмыкала. На Бакуго она похожа как две капли воды. Именно поэтому Киришима с предвкушением ожидал их знакомства. Все прошло не так плохо. Если не учитывать того, что, пока Бакуго за ней гонялся, то спалил половину дома, разбил телевизор и уронил торшер в коридоре. Зато сейчас они хотя бы могут находиться в одном помещении больше часа и ничего не разгромить. Когда она не видит, черты лица Бакуго разглаживаются, он смотрит на нее и словно видит себя. Но — хорошего себя. По крайней мере, она еще не попыталась прибить какого-нибудь бесполезного придурка без причуды в своей группе. Более того, к Деку она относится гораздо снисходительнее, чем к нему. Киришима — когда ловит такие взгляды — будто вдыхает чистейшего свежего воздуха. И выдыхает его каждый раз, когда Бакуго снова не успева-