Мгла

Саймон, прислонившись к холодной металлической стене каюты, сидел на полу и ощупывал сидящего рядом Маркуса. Пальцы коснулись щиколоток, очертив выступающие «кости», и плавно перескочили к коленной чашечке, исследуя каждую ложбинку. Все эти движения были будто отработаны, и Саймон даже не задумывался о них. Они могли долго сидеть в полном молчании. Порой в мозг Саймона закрадывалось подозрение, что рядом с ним сидит не Маркус, а какой-то другой андроид, и он, отстранившись, испуганно спрашивал: — М-Маркус? Лишь услышав его спокойный, ласковый голос, Саймон успокаивался и принимался дальше исследовать его ноги. Он не знал, какое время суток сейчас было. Не знал, сияет ли солнце или нет, падает снег или льется дождь. Не знал, как выглядит Иерихон и море — и море ли это было? Он не знал, как выглядит Маркус. Саймон, почти три года назад бежав от своих хозяев, повредил себе системы зрительного исследования и обнаружения, проще говоря — глаза. Он не понимал, каким чудом смог добраться до Иерихона, будучи абсолютно слепым. Эта слепота неимоверно пугала его до сих пор. Саймон не мог предположить, что, оказавшись на свободе, он будет закован собственным недугом, просчетом, погрузившим его в абсолютную, непроницаемую тьму, которую никто не мог развеять. Его мир сузился до Иерихона, до его запахов и звуков. Каждый шорох, каждый скрип гремел в его ушах четко и различимо, а по запаху он мог определить, когда появилась плесень в том или ином месте. Он чувствовал себя очень одиноко, словно один был в мире, окутанном вязкой тьмой: андроиды почти не издавали звуков, а если они и говорили, то писк мышей казался в сравнении с их переговорами криком. Также они не имели собственного, уникального запаха, и были пропитаны ржавчиной, сыростью и плесенью Иерихона, и посему казались Саймону очередной балкой, стеной или ящиком. Первые полгода он боялся сдвинуться с места: его воображение рисовало ему рвы, кишащие копьями, пламенем и прочими ужасами, а шорохи — прямой угрозой жизни. Андроиды же, что пытались наладить с ним контакт, казались убийцами и злейшими врагами, и Саймон трясся от страха; каждое их прикосновение обжигало и пугало. И именно из-за этого он начал исследовать Иерихон, ощупывая каждую стенку, балку и выступ, по которому он мог отличить ту или иную часть корабля, что укроет его от призрачных неприятелей. Одиночество огромной льдиной холодило нутро. Горечь и досада скребли ребра изнутри, и Саймон был готов выть от печали. И он выл, укрывшись в дальней каюте, из которой не был бы слышен его плач. Часто его посещали мысли о самоуничтожении: к чему ему свобода, если он не может насладиться ею? К чему ему жизнь, если его окружает тьма, пронизанная скрежетом ржавого корабля и писком крыс? Не ради этого он рисковал жизнью, ведь из одного плена он перескочил в другой, еще более пугающий. Отчаяние сменялось злостью, а злость — безразличием. Ему настолько пресытило упиваться собственным горем, что охладел к жизни: к мнимой свободе, к Иерихону, к андроидам и редким лозунгам о проведении революции. Он жил в своем собственном мире, в котором не было ничего, кроме звуков и запахов. Но внезапно на Иерихоне появился Маркус, внесший оживление. Саймон чувствовал кожей волнение и воодушевление андроидов, сменявшееся испугом, но на него самого все это никак не действовало. В его мире не существовало ни андроидов, ни Иерихона, ни Детройта: лишь отчаяние и мгла. Но Маркус начал проявлять к нему интерес. Сначала Саймон был испуган и озлоблен, что тот возымел наглости вторгнуться в его обособленный, непроницаемый мир, нарушил вязкую и тленную гармонию. Он нехотя показывал Иерихон новоприбывшему, так как знал его как никто иной; он был способен ориентироваться по специфичности грохота шагов. Саймон заводил его в каюты, указывал на опасные места и обветшавшие трубы и балки, которые могут слететь в любой момент, показывал укромные уголки, где Маркус впервые обнял его. Саймона с головой накрыли испуг и негодование, которые выдавливали из него слезы. Он понял, исходя из предпринимаемых Маркусом действий, что тот питал какую-то еле уловимую слабость к прокаженным и неимущим, имел потребность защитить их и приободрить, и это обидело Саймона, показалось жестокой шуткой, но это был лишь указ на горькую правду, с которой он так и не хотел мириться. Обида и негодование сменились злобой, а злоба — интересом. Постепенно они сблизились с Маркусом; Саймона удивила та легкость, которая появилась после сброса груза тоски и одиночества. Он с необычайной быстротой развеялся, и Саймон уже был даже благодарен Маркусу, что тот вторгнулся в его однообразный, безрадостный мир. Погоня за легкостью бытия, светлостью и новизной привела Саймона к тому, что он сидел с Маркусом в одной из укромных кают. Порой они болтали, порой целовались, но чаще всего молчали, как сейчас. Саймона обескураживал запах Маркуса: уникальный, терпкий. Смесь ароматов была ни на что не похожа на Иерихоне. Он уткнулся в его плечо и втягивал запах силикагеля от одежды, пыли и голубой крови так, как делают это в фильмах — словно это была дорожка наркотика. Саймон отдавал всего себя на ощупывание Маркуса, ибо по-другому изучить его не мог. Это удручало его: он мог составить неправильное представление, ложный образ. Посему он спросил: — Маркус… — слова встали поперек горла, и Саймон подумал, что они могут показаться обидными. Все же он продолжил: — Как… как ты выглядишь? Его не особо волновала внешность Маркуса, но интерес он не мог заглушить. — Сконцентрируйся и попробуй четко представить — за этим же ты спрашиваешь, да? — сказал Маркус тихо и проникновенно, коснувшись лица Саймона. — Представь миндалевидные глаза: один зеленый, другой голубой… — Серьезно? — с неверием спросил он. — Тебя создали с гетерохромией? — Это долгая история. Теперь представь веснушки на смуглой коже, представь чуть приплюснутый нос. Представь изгиб губ… Маркус дразнил, и Саймона всегда это раздражало и раззадоривало. Томный голос пробуждал в нем порыв, которому он не мог противиться, но мог противиться Маркус — он отстранился. — Представь, как смуглая кожа обтягивает руки, торс и ноги, которые ты с такой щепетильностью изучил. Вообрази… — Я уже понял, — сказал Саймон, коснувшись Маркуса и с удовлетворением отметив, что он позволил это прикосновение. — Я уже вижу тебя. — Постарайся сохранить этот образ в памяти, потому… — Как я могу не сохранить твой облик? — Саймон сжал руку Маркуса и нахмурился. — Как я могу забыть тебя? — Я сказал это к тому, чтобы ты потом сравнил ожидания и реальность. — О чем ты? — Я и так уже сказал много лишнего.

***

Саймона последующие дни терзали догадки, о чем же говорил Маркус и что он имел в виду. Неужели… неужели он вознамерился вернуть ему зрение? Но это же невозможно: нужно достать модули и импланты. И где он их найдет? Сцены убийств и грабежа предстали перед Саймоном, и он с отвращением согнал их, но они посеяли в нем крупицы сомнений. Сидя в отдаленном углу общей палубы, он услышал, как четкие, уверенный шаги направляются к нему. Две пары ног. Саймон насторожился. Он распрямился и направил голову в сторону, откуда доносились шаги, попытавшись сделать серьезное, сосредоточенное и требовательное лицо. Но он тут же смягчился, когда поблизости раздался голос Маркуса: — Присядь и постарайся не шевелиться. — Что ты хочешь сделать? — Саймон напрягся, но все же сел. — Вернуть тебе глаза. Саймона захлестнули эмоции. Все же… все же это правда! Он сможет видеть! Он наконец посмотрит на мир, на заплесневевший Иерихон, на Маркуса… Ликование наполнило его сердце, разрывая грудь. Саймон хотел кинуться на Маркуса, шепча слова благодарности, но вместо этого с его уст тревожно слетело: — Где ты нашел глаза моей модели? — Там же, где я взял свои. Это не прояснило ситуацию, но немного утешило Саймона. Он услышал, как кто-то возится в рюкзаке, выуживая пакет, в котором что-то глухо стукнулось. Маркус своими длинными пальцами коснулся Саймона, словно подтверждая, что это по-прежнему он, и потянулся к затылку, откуда выудил чип; интерфейс оповестил Саймона об удалении компонента. Отбросив его, Маркус взял поданный датчик и водрузил его на место старого; интерфейс вспыхнул желтым, оповещая о замене компонентов. — Теперь не дергайся… К рукам Маркуса прибавилась еще одна пара рук, и Саймон одернулся. — Саймон, — назидательно буркнул Маркус и ущипнул мочку уха. — Ладно, — выдохнул он и выпрямился. Саймон почувствовал, как руки тянутся к его глазам, и все же откачнулся; Маркус вернул его в прежнее положение. Зажужжали приборы и угрожающе приблизились к его лицу, но их прикосновение не принесло ему боли. Он почувствовал, как они с натугой орудуют в области глазниц, корректируя форму и высверливая новые каналы. Через пару минут приборы утихли, и руки на миг пропали. Вскоре они вернулись с новыми предметами, которые внедрялись в его глазницы. «Ну, вот он, момент истины», — подумал Саймон, закусив губу от предвкушения. Он еще ничего не видел, но система оповестила его, что зрительные модули возобновили работу. Его встряхнуло, когда Маркус сжал его плечи и сказал: — Как будешь готов, раскрой глаза. Но аккуратно, не торопись: я не знаю, насколько отлажены импланты… Саймон кивнул и, напрягшись, концентрируя всю свою силу на веках, медленно начал раскрывать глаза. Он увидел темный силуэт, чуть отличающийся от столь приевшейся мглы. Саймон зажмурился; его потрясывало, а вязкий ком встал поперек горла. Тьма разверзлась, исказилась, впустив мир в него, а его — в мир. — Я… я не могу, — сдавленно прошептал он, чуть дрожавшими руками ощупывая наполнившиеся глазницы. — Саймон, ты должен. — Он услышал, как второй андроид направился прочь, оставив их наедине. Маркус погладил его по спине и протянул: — Ты сможешь. Давай. Саймон почувствовал, как слезы жгут новые глазные яблоки, как норовятся выскользнуть из-под плотно закрытых век. Он не верил, что это происходит сейчас с ним, не осознавал, что вновь сможет видеть, и все эти годы, проведенные в ужасающем неведении, подошли к концу. Теперь он сможет видеть цвета, предметы, блики, лица… Сможет полностью насладиться Маркусом. Он собрал волю в кулак и, подавив обжигающий комок в горле, боязливо раскрыл глаза. Будто из мглы, через стену марева, перед ним возникал силуэт. Саймон узнавал заостренный овал лица, различил голый череп, обтянутый смуглой кожей, обнаружил разномастный взгляд, восторженно глядящий на него, и россыпь веснушек, покрывавшей нос и часть лба. Он не смог контролировать себя и руками уцепился за Маркуса, словно опасаясь, что это всего лишь видение, которое вот-вот развеется, не оставив после себя ничего, кроме горечи. Слезы хлынули из глаз, и Саймон дрожащим голосом спросил: — М-Маркус? Это… неужели это ты? Он прижал Саймона к себе крепко, так, что, казалось, трещали биокомпоненты. Маркус поглаживал спину, прижимая мокрое лицо Саймона к своей груди и уткнувшись в его макушку. «Неужели это правда? — лихорадочно подумал он. — Неужели это возможно? Неправда… неправда! Не может настать свет после столь долгой тьмы!» Его уничижающие мысли погибали от прикосновений Маркуса, от бессвязных бормотаний, что ласкали его слух. Саймон отстранился и, широко распахнув глаза, вновь воззрился на него, рассматривая каждый сантиметр, каждую пору синтетической кожи. Все внутри Саймона трепыхалось, и он, вцепившись в запястья Маркуса, с нежностью рассматривал его. — Ну как, все работает? — спросил тот обеспокоенно. — Да, — немного успокоившись, сказал Саймон. — Да, все прекрасно работает. — Не разочаровался? — хмыкнул Маркус, взяв его ладони в свои. — Как я могу разочароваться? — он качнул головой и, немного помедлив, впился в губы Маркуса. Саймон целовал жадно, требовательно, при этом не закрывая глаз: он хотел рассмотреть его лицо со всех ракурсов и перспектив. Руки Маркуса сжали его в объятьях, и Саймон почувствовал, что его вновь потрясывает, и уже от всеобъемлющего счастья, что переполняло его. — Спасибо, — выдохнул он в губы Маркуса.