Бедная птица

Никогда не замечал в ней ничего красивого. Бледное ее лицо всегда украшали какие-то непонятные пятна фиолетово-розового цвета и веснушки, под глазами вечно темные круги, темные волосы всегда собраны в какой-то нелепый всклокоченный пучок. Вечно наушники, вечно блакнотик, вечно что-то черкает на листах бумаги, а еще эта вечно неподходящая ей по фасону одежда. То невозможно узкая юбка карандаш, совершенно невыгодно подчеркивающая полные бедра и живот, то облегающее блузка из синтетической стретчевой ткани, которая явно была на два размера меньше, чем нужно, то наоборот, какая-то мешковатая монашеская юбка в клетку и мешковатая рубашка, болтающаяся на ней, как на вешалке. А эти свитера? О, эти лиловые свитера разнообразных оттенков и фасонов и одинаково делающие ее похожей на бомжа с Казанского. Тут просто невозможно найти что-то красивое. И так думал не один я. Ее все называли страшной, кто видел её не на фото. Но она в ответ просто улыбалась и отводила взгляд, шепча "так не смотрите на меня". Она раздражала всех. Своим видом, своей манерой общения, своим голосом, своим безразличием к жизни. Среди нас, жизнерадостных десятиклассников, она казалась старухой, которая никогда в жизни не слышала слово "веселье". Она всегда была меланхоличной, если она и смеялась, то смех ее был вытяжной, наигранный и какой-то писклявый. Казалось, что она пытается не заплакать сквозь смех. Меня и всех раздражал ее дурацкий мужиковатый характер, пристрастие к странной музыке, оружию. Все считали ее гадким утенком. И вполне заслуженно. И все знали, что лебедем ей не быть никогда. А потом... Было лето, конец каникул, после которых мы должны были пойти в одиннадцатый класс. Я случайно встретил ее в восемь часов вечера, она, как и я, возвращалась с работы. На ней был тот же лиловый свитер с длинным воротником, лежащим на плечах, в котором я видел её ещё в школе, каштановые волосы были распущены и тугими волнами падали до пояса, отсвечивая красным золотом в лучах закатного солнца. Не скажу, что увидел в ней что-то красивое тогда. Она была похожа на беременную и ужасно уставшую женщину. Под глазами у нее как всегда залегали темные круги, только лицо было ужасно бледным, отчего веснушки на скулах ее круглого лица были особенно четко видны. Я хотел пройти мимо, но она вдруг поздаровалась со мной и... Улыбнулась. Я опешил. Она никогда не улыбалась мне, или кому-то еще вот так. Это была настоящая улыбка, преобразившая ее некрасивое лицо в лицо настоящего ангела. Я кивнул головой, потеряв дар речи и поспешил прочь, у угла дома я лишь на секунду обернулся, бросив на нее беглый взгляд. Она шла уже без улыбки, уныло понурив голову и опустив плечи. Она была похожа на птицу с подрезанными крыльями. Почему-то мне стало ее жаль, что странно. Я впервые за много лет, что знал ее, задумался, что же с ней случилось, что она такая... Второй раз мы встретились на мосту, перекинутом через реку и соединяющем две половины нашего поселка. Это было ночью, она стояла, опираясь на перила, на ней был тот же свитер, лиловый, делавший ее похожей на беременную, волосы были так же распущены, а бледный свет луны скользил по ее печальному лицу, окрашивая его в молочно-белый цвет. -Здравствуй. Ты тоже на работу? -Эм... Ну.. Я... В общем да. -Понятно. Она печально улыбнулась, переведя взгляд на реку. -Можно тебя спросить? Я уже сделал два шага в сторону поселка, когда она меня окликнула. Я повернулся, сам не понимая зачем. -Ну... -Что ты обо мне думаешь? -Ну... Эм... Я не знал, что сказать, ведь если скажу правду, она обидится... Я старательно пытался подобрать слова, но она вдруг засмеялась своим тяжелым натяжным смехом, только в этот раз казалось, что ее душат слезы, настолько тоскливым вышел этот смех. Прозвучав пару секунд ее смех оборвался, а она взглянула мне в глаза тускло-серыми глазами и улыбнулась. Вымученно и устало. -Все понятно. Можешь не отвечать. Иди, ты опаздаешь на работу. Хотя нет, подожди. Она вдруг подошла ко мне, отдала полосатую бело-синюю сумку, сняла свитер, оказавшись в белой водолазке, которая четко очерчивала дуги ее ребер(я и не заметил, что она так похудела). А потом она поцеловала меня в щеку и, разбежавшись перепрыгнула через поручень моста, белой чайкой нырнув в глухую черноту воды. Раздался глухой всплеск, вырвавший меня из оцепенения. Я в мгновенно ока оказался на берегу, нырнул в реку, пытаясь найти ее, но в темноте не видел даже силуэта. На меня натыкались рыбы, одежду цепляли проплывающие мимо коряги, ноги путались в речных водорослях. Я вынырнул на середине реки, так и не найдя ее. И только сейчас я вспомнил, какой она была на самом деле, несмотря на свою внешность. Она никогда не отказывала в помощи, никогда не отказывалась остаться подольше и убраться в классе, когда все убегали, рисовала нам плакаты, хотя у нее, все знали, дел хватало и без этого, она часто приносила нам всякие вкусности, которые готовила сама, она очень вкусно готовила. И как искренне радовалась, когда мы говорили, что вкусно. Она улыбалась, оказывается, часто, только не губами, а глазами. В этих глазах, вечно меняющих свой цвет, всегда светились доброта и понимание. А последние годы в них появилась жгучая тоска. Но никто этого не замечал. Она любила нас, а мы ее ненавидели, пытались всячески зачмырить, как делают глупые дети, если человек не похож на них. Я вспомнил, как случайно услышал музыку, которую она слушала, и понял: вот она, настоящая музыка. Она заставляет думать, представлять. Это не просто набор скрежета и грохота с матерными словами не в рифму. Это была Музыка. Я вспомнил, как увидел ее первый раз с луком, как она натягивал тетиву, какой красивой она тогда была, в глазах тогда светилось счастье. Я понял, что она была красива. Но не снаружи, а изнутри и эта внутренняя красота выплескивалась наружу через ее доброту. Просто мы этого не видели. Не видели ее глаз.... Нашли мы ее через три дня. Ее мама плакала, глядя на ее мертвенно-бледное лицо с синими губами, которые украшала счастливая улыбка. Одноклассники перешептывались, хихикали. Я молчал, глядя на нее мертвую. Приехали ее братья с женами. Стояли молча, сжав до судороги челюсти. Это было тяжело, особенно когда понял... Потом я узнал, что она очень болела, у нее были больные легкие и сердце, из-за искривления позвоночника ей было тяжело ходить, а неровную осанку она прятала под мешковатыми свитерами, которые вязала сама. Юбки и блузки не по размеру, покупала ей мама, которая практически не видела свою дочь, пропадая то на работе, то на даче, то репетируя песни со своим братом. На дочь ей было абсолютно все равно, о чем она сейчас невозможно жалеет. Однако ее, зеленоглазого ангела, которую мы, окружающие ее люди, своим пренебрежением свели в могилу, не вернуть. Не услышать больше ее настоящий смех, не увидеть искренней улыбки, не увидеть искрящийся красивых глаз в обрамлении черных длинных ресниц... Просто ее больше нет. Она теперь лежит рядом со своим отцом, умершим от рака, и улыбается всем с фотографии на памятнике. Только одними губами. Глаза ее печальны и с сожалением и тоской смотрят на всех приходящих. А приходят к ней редко. Но всегда у нее на могиле лежит ветка орхидеи с черными бархатными цветами. Ее любимый цветок...