d o p e : clandestine

      Жара. — Почему ты просто не можешь признаться ему? — лениво спрашивает Чондэ, наблюдая за тем, как Бэкхён мнёт в руках принесённый им конверт, хотя на деле просто смотрит сквозь него. Думает, что со стороны Кима совсем не таранит тяжёлыми размышлениями, которые начни трогать — горячо. Глупо. Ему жаль друга, но он правда просто очень глупый. Они в этом похожи, наверное.       Ему известно о том, что происходит между этими двумя уже как год точно — лучшим другом его Бэкхён зовёт не просто так, а совет признаться и не мучить друг друга должен был звучать довольно убедительно, однако Ким лишь усмехнулся про себя и швырнул в сторону мусорного ведра потерявшую вкус сливовую косточку. Не от него. Та пролетела мимо, и Чондэ цокнул, невольно сравнивая её со своей жизнью, целями и безответной любовью, которая даже в помойное ведро попасть точнее, чем никак, не может.       Дружеские советы рассказать Паку о своих настоящих чувствах, а не молчать уж явно давать не ему. Он такой же дурак, как Бэк и Чанель, только у них к зависти Чона есть шанс на счастливый конец. Ну или хотя бы начало, имеющее какой-то процент на продолжение этой истории. У него же не было даже начала, даже шанса на это самое начало.       Очередной смешок — казалось, парень сам себя выбрал целью своих же саркастичных насмешек. Ну не тупо ли, говорил в голове лисий прищур чуть раскосых глаз.       На бумаге в конверте аккуратным понятным почерком было выведено строгого тона предложение о принятии его друга в какой-то популярный сеульский университет, и в противовес своему настроению он, как показалось ему, чрезмерно наигранно радостно заорал, стараясь кричать, как можно громче и ближе к уху Бёна, чтобы выглядело естественно. Тот сидит столбом, видимо, совсем не зная, как реагировать к неожиданно родившемуся в груди раздражению Чондэ. Танцуй, пляши, просто радуйся в конце концов, хватит хандрить, орёт подсознание Кима громче, чем он голосит. Кажется, он пытается убедить в этом самого себя — получается откровенно плохо.       Чондэ завидует ему, это правда. Он тоже любит музыку, он тоже имеет слух, он тоже хочет пойти дальше, чем просто «талантливый». Его голос довольно неплох — по крайней мере сам Чондэ признается, что любовь к музыке у него совсем не без того самого таланта. Однако всё, что он делает, это зарабатывает деньги довольно нелегальным способом и иногда тратит их на выступления в барах и разнообразных андерграундных клубах.       Голову и тело съедает непонятная апатия, отношение ко всему вокруг разъедает незнакомой формулы кислота, заставляя смотреть на мир в черно-белом фильтре. Его я катится куда-то вниз и все пытается достигнуть дна, отдавая последние силы жить или бороться, мечтая уже избавиться от этого состояния несостояния. Иногда ему хочется просто исчезнуть из своей и чужих жизней, но что бы без него делал его Бэкхён. Он пытается терпеть.       Талантливого вокалиста Чена, как он сам себя и назвал в честь китайского «звезда», постояльцы любят и жалуют, Ким не польстит себе, если скажет, что количество гостей в тех местах, где он часто пел, быстро возросло. Бэк правда такое не любит — так, сходил пару раз в первое время, чтобы поддержать друга, за что Ким сильно благодарен, а дальше само как-то пошло.       А дальше само, ковыряет старые уже почти отвалившиеся корочки внутренний голос, само, серьёзно что-ли. Иногда таившиеся порошки и дурь во внутренних карманах джинс или шорт уже не кажутся таким же привлекательным видом заработка, как это виделось лет семь назад. Это иногда потихоньку очень быстро перешло в постоянно.       Тогда он был несмышлёным малолетним придурком, отрицать нечего, ведь даже ещё не знающий взрослой жизни Бэкхён предупреждал его, что бросить будет сложно. Уйти действительно оказалось сложно. Но не потому что поставщик связался с какой-то крупной шишкой, и теперь их вышка избавляется от всех лишних и случайных свидетелей, тут живым остаться нужно, не то, чтобы уйти. — Ты сегодня с нами? Чунмён притащил какой-то элитной выпивки, ты представляешь, даже торговаться не… — Нет, — Чондэ перебивает непрекращающийся поток слов друга, виновато глядя на него, прекрасно понимая, что тот может обидеться с его то характером. — Сегодня я не могу, у меня есть важные дела. — Такие уж важные? — Парень надувает губы бантиком и с подозрением косится на Кима, который в свою очередь лишь громко выдыхает. С Луханом они знакомы давно, он должен знать, что Чондэ не стал бы отказывать одному из немногих лучших друзей просто так без повода. — Хорошо. Я передам от тебя извинения Мину.       Сердце совершает кульбит и, пересиливая себя, Чондэ мягко улыбается другу. Семь лет назад, когда Ким только начал баловаться распространением по их району всякой дряни, Лухан был тем, кто всегда ему улыбался и был рядом, если Чондэ попадал в неприятности. Неприятности в наркотическом бизнесе, если его можно так назвать, это огромные проблемы на обеих сторонах твоей жизни, от которых при том ещё и очень трудно отделаться. Чондэ опасался приходить к Бэку, вмешивая того в ненужные и совсем лишние разбирательства той стороны реальности, от которой тот сам себя ограждал, но готов был снести эти заборы ради лучшего друга или даже брата, хоть и не кровного; Лухан был тем, кто был рядом в этом неизвестном глазу лучшего друга мире, где за каждым углом на тебя могут накинуться с кулаками, а ты даже не заметишь зажатый в них нож. И хоть парень видит, что Бэк знает, по крайней мере догадывается, и неодобрительно хмурится на каждый неловкий смешок Кима, последний безмерно благодарен, что тот не суётся и ничего не говорит.       Они с Луханом пришли в это дело в одно время, но Лу старше на два года с непозволительно красивой и детской внешностью. Кажется, он расплачивается за долги своего безответственного отца перед тем самым Вонхо, настоящего имени которого Чондэ до сих пор с уверенностью назвать не мог.       Красивые, не знающие химии волосы, отдающие даже еле заметной синевой, всегда падают на большие оленьи глаза, заставляя друга недовольно морщить аккуратненький носик и сдувать с длинных ресниц непослушную чёлку. Лухана нельзя назвать тощим, но и особых форм у него тоже нет. Его худоба играет неопределённую роль в образе друга, являя миру щуплого, но элегантного паренька с по-женски миловидной внешностью. Не раз Чондэ замечал похотливые взгляды, отпечатывающиеся горячими следами на заднице друга, на что тот игриво подмигивает и говорит. — Ты знаешь, у меня уже есть то, ради чего я хочу бросить. А у тебя?       А у меня тоже, отвечает разум, но Ким предусмотрительно молчит, одаривая Ханя говорящим взглядом. Тот, расшифровывая его по-своему, отворачивается, погружаясь в какие-то свои фантазии и мечты, которые находятся уж явно не в грязной конторе, торгующей наркотой под прикрытием антикварного магазина. Много раз Чондэ ловил себя на мысли, что ведь эти самые фантазии у них не уходят друг от друга далеко. Он бы мог даже выразиться, что думают они об одном, но другу лучше об этом не знать.       Лето, как обычно, поражает поднимающейся температурой и раскалённым до предела асфальтом. Раньше, ещё в детстве, когда они с Бэком жили под покровительством родителей Бёнов, Чондэ не брезговал разгуливать по улицам босиком. Его широкую кошачью улыбку, тощие ноги, вечно босые и в шортах, явно великих ему размера так на два, и озорной прищур запомнили в округе очень быстро. Талант находить общий язык со всеми у него с рождения, и это ещё одна схожая с Бэком черта, которую к слову последний спрятал, когда его внутренности начало компрессовать внутреннее чудовище, желающее спрятать правду о себе подальше от причины своих терзаний.       С возрастом привычка ходить без обуви не покидает, но дороги жгли жаром раздражённого солнца, оставляя на ногах красные следы небольших ожогов. На те деньги, что Бэк раздобыл, бегая на подработку в свободное от практики и депрессии время, он подарил Киму пару новых и очень клёвых кед, от которых тот не смог отказаться при всем своём уважении к труду друга.       Солнце слепит ярко, но возвращаясь с очередного заказа и вспоминая, что обещал парочке придурков поздравительную «вечеринку», он совсем не обращает внимания на сгоревшие плечи, уже отдающие ноющей болью по нервным окончаниям. Идти никуда не хотелось, но возвращаться в свою тёмную конуру тоже, поэтому мысли о временно изолирующей от внешних факторов выпивке заставляют Кима чуть бодрее смотреть на этот вечер. В мире без бухла он точно бы не выжил, наверное, наложив на себя руки ещё года три назад. Ещё тогда нужно было остановиться, пока было не так поздно, но сейчас, кажется, при всём своём желании забыть последние семь лет, никто его никуда не отпустит. По крайней мере живым точно. Хотя пессимист в лёгких давно подсказывал, что помереть в грязной канаве не такой уж плохой вариант, если заглядывать туда, где какой-нибудь бугай с равнодушным выражением на зелёном от дури лице будет по очереди, измываясь, отрезать ему один палец за другим. Все познаётся в сравнении, как любил говорить его преподаватель музыкальной литературы в начальных классах. Который, к слову, недели две назад встретился со своей покойной женой.       Бэкхён сидит там же, где пять часов назад Ким оставил его, предупредив, что до вечера не вернётся, и умотав заглаживать перед начальством допущенную по чистой случайности оплошность. Бэку об этом знать не обязательно, но вид разлагающегося тельца на жутко горячей от солнечного огня террасе, которая, словно сковорода, жарит Бёна будто яичницу, кольнул где-то в животе, и к горлу подступило раздражение.       Желание пнуть друга и отмутузить, чтоб лицо не выражало вселенской скорби по самому себе, почти овладевает Кимом, но лёгкая улыбка, коснувшаяся родных губ, легко успокаивает готового взорваться монстра внутри. Он перестаёт скалиться и прячет страшную морду в огромных лапах с таившимися острыми когтями. — Долго ты, — тяжело переваливаясь со спины на живот, чтоб легче было оторваться от раскаленного пола, Бён сразу валится на Чондэ, хватаясь за его плечи, как за спасательный круг. Кажется, он давно не ел, подпрыгнуло сознание, и разум недовольно пробурчал неразборчиво, ты тоже не жрал дня два, помнишь, но его благородно заткнули, помогая другу устоять на ногах-палочках. Какая ирония, ведь секунду назад Ким готов был покуситься на эту чисто белую кожу, только чтобы угомонить зависть, давно поселившуюся внутри и сдерживаемую мыслями о том, что парень может оборвать то светлое, что ещё может тянуть его к нормальной жизни, то, что оставляет шанс на выживание и путь к свободе.       Кожа на спине и незакрытых майкой плечах напоминает о том, что сегодня её здорово запекли на солнце чуть ли не до корочки, ноющей болью, но Чондэ закрывает глаза на горящие участки тела и ставит Бэка на ноги. Что-то в этом есть целебное, а может, он просто убегает так от себя самого, но разговоры с другом, старания залечить его внутренние противоречия — это отвлекает от собственных тяжёлых мыслей. Хотя иногда доводит до безумного желания содрать с себя кожу, потому что чувство безысходности и беспомощности въелось слишком глубоко без возможности забыть или успокоить зудящие внутренности хотя бы на мгновение. — Ты жрать вообще пробовал, придурок? Или ты только с ложечки умеешь? — на этот совсем беззлобный бубнеж Бэк только усмехается и, оторвавшись от многострадальных плечей, встаёт на землю почти твердыми ногами. — Я думал, в тебе хотя бы капля здравого рассудка осталась. — И это говоришь мне ты.       Фраза друга заставляет порыв заботы и словесного поноса прерваться, на секунду Ким подумал, что Бэк его насквозь видит, но тот снова отворачивается, на ходу стягивая с себя уже грязную футболку, обнажая худую спину. Жара бьёт по вискам надоедающей пульсирующей болью, а в голове по-детски красивое лицо с раскосыми кошачьими глазами смеётся, проговаривая очень тихо, почти про себя, слова, оставляющие красный след на коже, узоры ожогов под ней.       «Кажется, ты тоже пытаешься строить из себя героя» — Так ли это?..       Голова начинает болеть, в горле пересохло, и, пока Бэк откапывает в шкафу чистую кофту на вечер, Чондэ рвётся на кухню, с громким лязгом доставая из аптечки белые таблетки, роняя на пол уже пустые пачки из-под разных профилактических и антидепрессивных препаратов.       «Тебе не надоела такая жизнь?» — Надоела блять.       В глазах расплывается, а по телу раскатывается огромный ком из усталости, перенапряжения и общей утомлённости организма. Таблетки пропадают во рту, Ким запивает их водой сразу из графина. Половина его содержимого оказывается на майке, а тот только опускается по стене вниз, чувствуя долгожданную расслабленность. Как бы плохо ему не было сейчас, почему-то есть все равно не хотелось, а спать не тянуло, хотя здравый рассудок кричал, что старая карга хоть и старая, но бегает быстро. Особенно за такими, как он. — Эй, ты в порядке? —  уже одетый в новую футболку Бэкхён опускается на колени рядом с распластавшимся по полу другом. — Ты побледнел, может, врача?       Мягкая рука касается лба, проверяя наличие повышенной температуры, а Ким корит себя за то, что думает о другой, совсем не Бёновой руке. Та рука меньше и более хрупка, пальцы на ней не такие женственные, как у его лучшего друга, но маленькие и детские, дотронься — сломаются. И тихий шёпот.       «Ты простудился? Может, врача?» — Всё в порядке, наверное, я всё-таки немного перегрелся. — Ты перегрелся от той дури, что постоянно таскаешь, заканчивай. — Бэк, пожалуйста, я знаю, что… — У тебя проблемы, да? Проблемы из-за этого?       Сердце заворачивается в трубочку и начинает медленно стрелять иголками по стенкам внутренних органов, по которым медленно распознаётся ядом что-то вязкое и противное. Страх, это точно был он. Страх сковывает сознание, а тело паника — он не может ему рассказать. Чондэ не может рассказать ничего. Он не может позволить себе такую роскошь, как домашний психолог в лице лучшего друга. Ему становится стыдно. Якорь беспокойства оставил след в мыслях, но Чондэ резко трясёт головой и широко улыбается. — Не лезь не в свое дело, Бэк, помни о личном пространстве. Ты бы сначала свои проблемы решил, а потом ко мне в няньки заделывался, — слова бьют по черепной коробке, норовя разбить её, а Ким понимает: то, что он говорит, Бэкхен слышать не должен. Он не должен обижаться, а тыкать друга носом в собственное говно уж точно не край справедливости со стороны Чондэ. — Ты готов? Нас Пак заждался, наверное.       На произнесённые парнем слова Бэк с минуту просто молчит, а его молчание убивает Кима. Последний не мог добавить больше ни слова, а ярый порыв извиниться за произнесённое он сдерживал, успокаивая себя тем, что делает это ради Бэкхёна. Кого он обманывает. Потускневший взгляд приобретает что-то острое и еле заметное, на секунду задержавшись на красных обгорелых плечах друга. Это была злость? Обида? На Чондэ? — Пошли уже, нам обоим нужно проветриться.       Это уж точно, саркастично заметило успокоившееся сознание, набатом стуча по черепушке болезненной пульсацией. Боль утихает медленно, но обещает скоро совсем уйти. Таблетки подействуют — станет лучше. Так сказал себе Ким, принимая руку друга и поднимаясь на ноги. Такие разговоры, заходившие дальше обычного «все в порядке», случались редко, в основном Бэк пилил его всезнающим взглядом, а тот отвечал еле заметным извиняющимся кивком. Что-то идёт не так сегодня, лучше бы Чондэ остался пить в компании Лухана и его парня, чем выслушивал сейчас молчаливую обиду Бёна.       Пак ждёт их у входа в бар и, заметив две не спешащие фигуры, окидывает Бэкхёна пожирающим взглядом, который предмет его внимания, разумеется, не заметил. Чондэ раздражённо закатывает глаза и тычет друга под ребра, за что получает злобное шипение и ответный тычок. — Какого хера так долго, я ждал вас полчаса, — наигранно возмущается Чанёль, приветственно пожимая руку Киму. — Да ты сам небось пришёл минут пять назад, — бурчит Бэкхён и ускоряет шаг, первым заходя в клуб. — Что-то случилось?       Чондэ не сразу понял, что вопрос не риторический и задан именно ему. — Да нет, думаю, он с голодухи такой нервный.       Чанель невольно ведёт плечами, настороженно косясь на Кима. Что-то во взгляде этого высокого парня заставило все внутри инстинктивно сжаться, укрепляя внешнюю защиту и напяливая на лицо наглую улыбку. — Если тебе нужен косяк, то даже не думай, я… — Да нет же, — кажется, от негодования на сказанное другом Чанёль почти подавился воздухом и готов обидеться, но сдерживая этот порыв, рыжий обиженно морщится и, остановившись у самого входа в бар, чуть тише произносит. — Ты выглядишь неважно.       Они что, сговорились сегодня все, что-ли, завопило сознание, яро матерясь и придумывая всевозможные отмазки. Что-то шепчет о том, что в последний раз в зеркале на него смотрел вполне нормальный парень и выглядел он вроде здоровым. Но всем вокруг видится что-то другое. Или не всем. И не другое. А может, он просто слишком давно последний раз смотрел на себя в зеркало. — Я прекрасно себя чувствую, о чем ты бормочешь, — для эффекта он сужает глаза, тараня Чанеля лучами сарказма и недоговорок.       Бармен в клубе попадается каким-то чрезмерно проницательным, и друзья очень скоро бухие в хлам благодаря профессионалу своего дела, сочувственно окидывающего до раздражения понимающим взглядом Бэкхёна, который в свою очередь не мог скрыть своего внимания к Паку. Когда к последнему подошла какая-то девушка, как показалось Чондэ, даже трезвая, Бэк гневно пилил её глазами затянувшуюся и вообще взрывоопасную минуту, но ни очаровательная блондинка, ни Чанёль так и не заметили брошенных в их сторону проклятий. — Хочешь быть на её месте? — Чондэ не замечает, как эта грубость, колкость или, что это должно было быть, вырывается из его рта, но Бэк, слава богу, не обращает на обидные слова внимания.       Внутри гудит, а мозги уже солидно в кашу. Спиртное, которое уже бутылками вливает в себя парень, создаёт внутри странную воронку из чувств, эмоций, событий и мыслей, которые посещали его в последнее время, но при этом странная обречённость накатывает, стоит закрыть глаза хоть на мгновение — в голове хитро прищуренные глаза и широкая улыбка.                     «— Так ты вместе с Лу работаешь?» — это то, с чего начался их первый разговор, становясь самым ярким воспоминанием, до сих пор преследующим Чондэ во сне.       Минсок сидел на старом, угвазданном в чем-то непонятном диване и, сложив ноги под собой, переключал каналы еле работающим пультом. На его лице отражалась скука, но за долгие два года знакомства с ним Чондэ уже сделал вывод, что сам по себе Ким Минсок весёлый и яркий, хотя довольно часто маскирует эти черты под скукой и полной незаинтересованностью происходящим вокруг него. Он настолько яркий, что порой приходится невольно щуриться, дабы не потерять зрение, потому что такими темпами недалеко и ослепнуть. Хотя кажется, Ким зря волнуется о таких пустяках, ведь потеря зрения ему давно не грозит. — Минсок-хён, ты такой красивый.       Потому что он уже давно ничего не видел перед собой, кроме этих кошачьих чёрных глаз, маленькой улыбки, говорящей и упрекающей; кроме крохотных рук, так тепло проверяющих температуру, иногда зарываясь в густые волосы; кроме светлой шевелюры, безжалостно выкрашенных в цвет сакуры, но все равно сохранивших свою мягкость; кроме почти прозрачной аллебастровой кожи — он сходит с ума. — Йа, — на лице отобразилось сначала удивление, потом смущение и ещё что-то непонятное, что Ким так и не смог разгадать. Это что-то стояло крепостью в его голове, сдерживая почти неконтролируемый порыв признать и себе, и ему. Признать то, что разрушило его и продолжает медленно убивать нервные окончания по всему телу. Признать то, что счастье друга для него боль и затянувшаяся на год с перспективой на вечность депрессия. — Чен, где ты потерял Ханя? — Он же в продуктовом, хён, сам следи за своим парнем.       Чондэ заметил, как исподлобья на него зыркнули подозрительно и нечитаемо. Минсок не слепой, Чондэ уверен, что тот заметил. Заметил ещё тогда, когда начал называть его этим дурацким прозвищем. Полтора года назад Чондэ пригласил Лухана на одно из своих выступлений в каком-то старом, уже давно закрытом клубе, а тот, не задумываясь, привёл с собой Мина. Ким просто смотрел, как весь мокрый, распаленный жаром сцены и криками внизу Чондэ исполняет дикую рок-балладу. Музыка хлестала по ушам, давила на виски, грозила превратить серое вещество внутри в рамён, однако тогда между ними что-то проскочило. Пока пел, Ким все время неотрывно смотрел на Минсока. Тот, в свою очередь, не смел отвести глаз от красного, как рак, друга. С этого все началось, так сказал бы Чон, нет, началось все гораздо раньше, затыкает его уже варёное сердце.       Всё началось гораздо раньше — самая их первая встреча стала первым испытанием на прочность для Кима. И потом каждая улыбка и «все в порядке, хён» давались с ещё большим трудом. Тогда уже хотелось все бросить к хуям, свалить в закат, сгинуть во временном континууме. Но получалось из рук вон плохо, потому что каждый раз, когда его вот-вот секунда и сорвёт, чья-то заботливая до боли в зажмуренных глазах рука заставляла улыбаться снова и снова, играя свою роль дальше.       Тогда микрофон почти выпал из вспотевшей ладони. — Чен, сходи за ним. — Не пойду я.       Он не любил, когда этот человек называл его тем именем. Не его именем. Ему казалось, таким образом Ким прочерчивает между ними чёткую границу, которой Чондэ не видел, но которая обжигала, руку протянуть — останется ожог на память. Однако стоило подумать о том, что сейчас ещё один парень, не подозревающий о появившейся химии между своими близкими людьми, несёт продукты, чтобы приготовить пиццу на троих — для себя, для друга и любимого человека, и Чон готов был добровольно поднять руки и прыгнуть с любой грёбаной крыши, лишь бы это закончилось. — Чен, я же попросил… — Я не пойду, сказал же. — Чен блять… — Сука, — Ким резко развернулся к Мину и, толкнув на спину, оказался на нем сверху. Секундная растерянность не смогла перебить животного желания взять то, что хочется, хотя в голове упорно стучала мысль, что это ненормально. Будучи обычно сдержанным и воспитанным, Чондэ выдохнул, ощущая, как в головном мозге сейчас отмирают миллионы нейронов, оставляя после себя горящую животным желанием пустоту. — Ким Минсок, ты…       Фраза утонула в громком, сбитом дыхании и жадном, почти голодном поцелуе. Чондэ грубо вжимался в тело под ним и совершенно не замечал оторопелого, уже мутного взгляда напротив, опьяненного близостью разгоряченного тела. Ответный поцелуй заставил обезуметь ещё сильнее, и Чондэ яростно толкнулся языком в чужой рот, кусаясь и не давая перехватить инициативу. Минсок сжал пальцы на крепких плечах, оставляя на них белые следы-полумесяцы. Это было похоже на пытку, которая продолжалась непозволительно долго, но настолько горячо и сладко, что грозила оставить в голове обоих только угли. Чондэ чувствовал телом, как дотронувшись до того запретного плода, он сам себе вырыл могилу. Яд тягуче и невыносимо медленно расползался по телу, принося приятную негу.       Их тела словно запекали в духовке, несмотря на то, что на улице была зима, в комнате стало душно, а воздух стремительно кончался. Руки уже блуждали по растекшемуся на диване телу, ощупывая линии торса, запоминая каждую мелочь.       Минсок кончиками пальцев провел по выступающим ключицам парня, а потом будто вжался в него ещё сильнее, обхватывая руками за шею.       Происходящее напоминало танцы совершенно диких животных. — Остановись… — прямо в губы, и по телу проходит рой мурашек, оставаясь тянущей болью внизу живота. — Чен. — Не называй, — одним резким движением Чондэ запрокинул одну ногу Кима на свою поясницу, ещё сильнее прижимая тело к дивану, инстинктивно и рвано двигаясь, проходясь по джинсам Мина, — меня этим именем.       Ещё один или два дерзких укуса в губы, дыхание, которое уже стало одним на двоих и толчок. Тело внизу издало тихий стон, больше похожий на жалобный скулеж, пытаясь заглушить его прижатым к губам кулаком, но совсем потерявший контроль Чондэ перехватил тонкое запястье, придавливая его к дивану над головой своей жертвы.       И вот. Удар. Кажется, сердце сделало двойное сальто, прежде чем с большим всплеском вернуться обратно. Под ним раскрасневшийся и возбужденный лежит Ким Минсок — предмет его страданий и терзаний. Тот, кому Чондэ никогда не смог бы признаться. Ещё удар.       Потому что он встречается с его лучшим другом.       Да, именно так, Ким Чондэ, вопило сознание, посмотри, что ты сейчас делаешь. Ты возбуждаешься на парня лучшего друга и ты почти совершил непоправимое. В голове потемнело. Перед глазами вдруг появилось улыбающееся лицо Луханя, и парень почувствовал, как к горлу подступает удушающая тошнота, а нос защипало. — Прости, — не глядя — вернее пытаясь не смотреть — Чондэ поднялся на дрожащих ногах и поспешно вышел из комнаты, дрожащими руками надевая уже порядком заношенные кеды и куртку, от холода которой Кима передернуло. Шнурки завязываться не хотели, а молнию, как назло, заедало.       Он уже не видел, как скривились тонкие губы, а рука устало опустилась на глаза.       Сердце отплясывало чечетку, а зимняя прохлада не спасала от распространяющегося по всему телу жара, норовящего перерасти в самое настоящее стихийное бедствие.       Той ночью он не ответил на шесть пропущенных звонков от Лухана, просидев в ванной своей пустой квартиры весь вечер. Сознание услужливо подкидывало воспоминание за воспоминанием — красный, возбуждённый и такой открытый Минсок смотрел на него подёрнутым почти осязаемым туманом взглядом, в котором читалось желание. Да, он отчётливо видел его в тёмных глазах напротив вместе с отрицанием. От этого было ещё страшнее. Появилось дикое желание вскрыться.       В ту ночь Чондэ было очень стыдно — молодец, кричал мозг, вызывая приступы дикой головной боли, ты только что кончил на парня своего друга, что может быть лучше.       В ту ночь Чондэ не смог сдержать жуткого порыва разреветься, как маленький ребёнок на коленях у своей матери и её мягкой рукой в волосах. Только не было ни матери, ни её коленей, ни пальцев, перебирающих тёмные пряди. А слёзы были, крупные и горячие, хотелось кричать, но из груди выходил только жалкий вой, не хуже яростных воплей раздирающий грудную клетку к херам.       Боже, кажется, он просто очень сильно устал.       Невидимые маски начинают жечь раздражённые места, подогревая желание содрать их вместе с несбыточными мечтами в своей голове.       Воспоминания горячей волной накатывают на сознание, накрывая его не хуже алкоголя, не давая забыться и почувствовать долгожданную лёгкость. Вместо этого где-то внутри начинает кипеть раздражение, потому что снова хочется кричать от того, насколько он беспомощен. Насколько выбора нет, его никто ему не даст — да даже если он захочет уехать и забыть эту жизнь в Инчхоне, его вышка все равно найдёт и, подарив ему пару огромных гематом, несколько переломов и расквашенное в пюре лицо, спрячет измученное тело в какой-нибудь канаве, где его найдут только тогда, когда вонь станет невыносимой. Он слишком хорошо узнал Вонхо за прошедшие год работы на него.       Чувствовать то, что он ничего не может сделать, ни для себя, ни для кого, становится просто невыносимо, это поднимает в нем приступ злости. Чондэ не совсем понимает, на кого именно ему нужно злиться, ведь если бы когда-то он не пришёл в ту забытую богом помойку и не согласился подсаживать своих близких и друзей на убивающую тело и разум дурь, ничего бы этого не было — не было бы чувства безвыходности, не было бы раздирающих в клочья эмоций, не было бы вины, которая с каждой встречей глазами с Луханем растёт в геометрической прогрессии, все сильнее сдавливая сердце в плотных тисках. Ничего бы не было. И Минсока не было бы тоже. — Черт… — из рта вырывается измученный стон, Ким уже чувствует, как начинают покалывать глаза, но разводить сопли в этом месте он не собирается. Пришёл отвлечь себя, а закончилось тем, что он сам себя в эту лужу головой окунает.       В этот момент парень понимает, что уже не сидит между двумя идиотами. Ни Бэка, ни Чана, ни той блондинки нет рядом, а табуреты пустуют. Они его бросили, первое, что пришло в развязанный алкоголем мозг, и становится как-то ещё херовее раза в два. Он всем вокруг врёт, он постоянно врёт, нет человека, которому он говорил всю правду, какая она есть. Он просто лжец, как можно рассчитывать, что кто-то останется рядом. Вот дебил, а он ещё Бэка тупым считает.       Тело само поднимается в направлении выхода из помещения, но бармен ловко хватает того за локоть, призывая заплатить. Немного проворчав, что какого непонятного и всеми забытого хера он должен расплачиваться за этих всех, Чондэ с трудом выковыривает мелочь из ободранного кошелька. Минут через десять, когда на руках осталось двадцать тысяч вон мятыми, будто пожёванными, бумажками, Чондэ закончил мучить несчастную вещь и почти ровной походкой пошёл прочь отсюда, от громких звуков, от всего, что могло как-то давить на центральную нервную систему.       Далеко он не уходит. Сегодня явно не его день. — Заебись, захера ты меня сюда вытащил, не молчи, Пак, ублюдочный ты, Чанель! — голос друга разрезает вакуум в сознании Кима, заставляя остановиться почти у самого входа и нашарить глазами двух его товарищей, устроивших, видимо, выяснения отношений на фоне выпитого алкоголя. — Ты что несёшь, совсем ебанулся? — за выходом из клуба разворачивалась сцена, которую Чондэ предпочёл бы не видеть. Он хочет закрыть глаза на эту грязь и отвернуться, но его словно пригвоздило к месту — не сдвинуться.       Перед глазами разозлённый и обиженный Бэкхён, на лице которого читается желание уйти, оказаться не здесь, забыть все происходящее, сжаться в комок, чтобы большие глаза не смотрели так остро и прямо — и, о-Боже, как Чон в этот момент его понимал. Он ведь знает, насколько Бэку трудно держать в себе все сильнее вырывающиеся, оставляя огромные рваные дыры, наружу с каждой встречей, каждым случайным касанием чувства — Пак яростно сжимает руку Бэка, не отпуская и мучая того тупым молчанием.       Чанёль резко дёргает друга за какую-то колкость, выплюнутую старшим, а Чондэ рванул было туда — в груди пылало яркостью желание отмутузить Пака, сделать из него фарш, чтобы больше не прикасался к этому человеку, чтобы не трогал его друга и не заставлял ночами терять драгоценные минуты сна из-за тяжёлых мыслей. Он хочет встать между ними, но что-то идёт не так.       Короткое замыкание — Чондэ тупо смотрит, как высокий парень сгибается чуть ли не в три погибели и целует Бэкхёна. Он видит, как на лице его лучшего друга сменяется множество разных эмоций, и ни одна из них не являет собой отвращение.       Пак целует трепетно и нежно, боясь сломать, одновременно страстно и жадно, вдыхая Бена, словно выпивая его по маленькой капле спасительного воздуха — это поцелуй, действительно поцелуй, а не та недодрочка, что была между ним и Минсоком.       Его резко затошнило, и сдерживать дикое желание выблевать внутренности вместе с выпитым спиртным и душащими чувствами не представлялось возможным.       За углом здания музыка из помещения звучит глухо, а биты не так сильно бьют по голове, но боль накрывает нарастающей волной. Несколько раз Чондэ выворачивает желудок, вернув на свет переваренный перекус двухдневной давности, а потом отплёвывается воздухом и желудочным соком. Желчь жжёт желудок, царапает горло, а перед глазами все плывёт, потому что слёзы. Потому что головная боль и слишком сильное перенапряжение. Сейчас бы вырубиться нахрен и отоспаться за весь последний год. Как же все надоело. Надоело настолько, что Ким готов бросить все здесь и сейчас, в этот самый момент, в этом забытом богом переулке, где он только что отблевывался воспоминаниями о своих же необдуманных поступках.       Когда воздух стал легче проходить в лёгкие, а шею уже не сдавливали спазмы, Чондэ, облокотившись на холодную стену, подумал о Лухане, который сейчас беззаботно проводит время с Минсоком. О Мине, который продолжает общаться с ним так, будто то, что между ними произошло какие-то полгода назад, нормальное явление. О том, что он не сможет вечно прятаться, как бы сильно этого не желал. Мысли об этом ударяют тяжёлым покрывалом мёртвой апатии по голове. Кажется, попробуй он оторваться от этой стены — упадёт, ноги откажут, и тело неживым куском мяса свалится на грязную дорогу.       Бэкхён всё сидит на сыром асфальте, прислонившись к зданию. Его лицо не выражает ничего, а на щеках поблёскивают едва заметные мокрые дорожки. В глазах заёбанность, и меньше всего сейчас Ким хочет выдавливать из себя утешения и обещания лучшей жизни. Сил на это просто нет. Да и какая к черту лучшая жизнь, почти вся вера в неё покинула его вместе с выпитым. Вместо лживых и стандартных фразочек, которые можно найти на разных розовых форумах, Чондэ протягивает руку, дотронувшись до слегка дёрнувшегося Бёна. — Пошли домой, Бэк.       Тот кивает, хватаясь за холодную ладонь. Может, они выберутся из этого говна вместе, лучшая жизнь подождёт их в каком-нибудь проулке, а они просто ещё не нашли нужный поворот.

☼☼☼

— Твои круги под глазами темнее, чем наша работа, — хмыкает Лу, рассовывая по внутренним карманам маленькие чёрные пакетики. Чондэ от вида того, как тонкие пальцы чёткими движениями трогают эту дрянь и небрежно раскидывают по всей куртке, кривится и смотрит на друга с читаемой неприязнью в глазах. В последнее время мысли о том, как ему осточертела такая жизнь, посещают его голову все чаще. Каждый раз, когда его вызывали на очередной заказ, Чондэ еле держал себя в руках, потому что противно и грязно. Сам себе он ощущается сгоревшим куском мяса, который никому не нужен. А самое дерьмовое то, что даже если бы он не был таким грязным и покрывшимся гарью, всё равно бы остался обычным куском мяса. Тошно от такого. И эта серая меланхолия отказывается покидать его голову. — Я так заебался, Хань, меня так все достало.       Тот отвлекается от своего занятия и переводит на Кима нечитаемый взгляд. Лицо становится серьёзным, и тот легко качает головой. — Я тоже хочу уйти, но подожди ещё, Чондэ, пока рано, — голос тихий, парень еле улавливает смысл фразы, но потом Лухан широко улыбается, ударяя друга по плечу. — Кстати, этот заказ говорят дорогой, поэтому новичкам не доверили. Провалим — нас уже никто не найдёт. — Почему ты так весело об этом говоришь, — вопрос риторический, скорее просто чтобы не молчать. В голове возникло бледное лицо Бэкхёна, которого он почти вытащил на улицу впервые за прошедшие три дня после той неудачной для всей их троицы попойки, но надёжная верхушка вовремя связалась с ним, вызывая подменить кого-то на какое-то дело повышенной степени важности. Кима это совсем не привлекало, так как заплатят то больше, но фиг потом избавишься от этой части своей жизни, которая, кажется, начала прирастать к телу вьюном, впиваясь в кожу острыми шипами. — Надеюсь, мы не поплатимся за это головами. — Надеюсь, нет, — грустный смешок. — Нам ещё рано умирать, я столько всего ещё не сделал. — Говоришь, будто тебе есть, чем заняться. — Много чего я ещё хочу увидеть или сделать, — подумав, Лухан улыбается картинке, возникшей в своей голове. — В следующем году я обязательно уеду с Мином в Америку. — Фу, бросаешь меня, лучший друг ещё.       Он не напоминает об их нестабильном роде деятельности, что Лу сложно будет покинуть это место без последствий — Чондэ уверен, его друг это знает. Настроение падает ещё ниже, и, когда весь товар надёжно спрятан под толстовкой, они, попрощавшись, расходятся. Работа на двоих, потому что вторая часть товара должна быть в другом районе к вечеру, а Лухан дружелюбно согласился потратить лишние полвечера на дорогу.       Солнце сжигало лицо, а Ким надеется, что заказчик не будет в обиде из-за смятого и уже неприглядного внешнего вида упаковок. Майка под кофтой быстро становится мокрой, а в голове только одна мысль — поскорее закончить с этим дерьмом и валить к Бэку.       В свою пустую квартирку возвращаться почему-то совсем не хочется, а Бэкхён его не выгонит. За углом очередного проулка в указанном месте его встречает крупный мужик в чёрном. Чёрная кепка, чёрная маска на поллица, такие же чёрные куртка и джинсы. Серьёзно, подумалось Киму, так уже никто не ходит на сделки — это же так палевно, тем более летом, когда солнце печёт, а термометр показывает стабильное тридцать восемь.       Пакетики быстро перекочевывают в руки странного дяденьки, и, убедившись, что ни один из них не выпадет из-под одежды, Чондэ направился домой — домой к Бэку.       Вибрация в кармане заставляет его остановиться и лениво достать телефон, стягивая при этом с тела влажную и горячую толстовку — плечи сразу обожгло солнечными лучами. — Да, Лу-хён. — Нет, ещё не дошёл. — Да вроде недалеко. — Я устал, хён, пожалей меня. … — Ладно-ладно, я понял, иду.       Под раздражённое хмыкание экран гаснет, а гаджет отправляется в задний карман драных джинс. Но послав свое настроение куда подальше, Чондэ глубоко вздыхает и ускоряет шаг. Лухан имеет дурную привычку предупреждать о своих планах только в тот момент, когда собственно эти планы уже не терпят изменений. Хотя Хань вообще редко когда терпит изменения своих планов. Уверенность в том, что посиделки втроём он придумал только сейчас не хотела покидать уставший мозг, но заставив себя забить на этот маленький нюанс, Чондэ поплёлся к дому счастливой парочки. Бэкхёну придётся подождать ещё немного. Ким мысленно просит прощения у друга, но с Лу он действительно долго для них не проводил свободных вечеров, даже учитывая его нынешнее состояние.       Уже на самом пороге злосчастной квартиры парень замирает, до чесотки под корой головного мозга задумавшись, как он должен общаться с Минсоком. Тот никак не показывал того, что произошедшее его хоть как-то волнует. Все эти полгода от самого себя бегал только Чондэ, стараясь то ли замучить себя размышлениями, то ли сбежать от них — ему и самому был не понятен этот пункт своего поведения.       Сердце не стучит, как бешеное, мысли не путаются узлами в голове, а руки не потеют от предвкушения этой встречи. Тело будто включило режим энергосбережения, опустошая эмоциональный лимит Кима. Однако замерший над звонком палец упорно не хотел опускаться на несчастную кнопку. Снова появилось желание отвернуться и уйти. Как тогда, полгода назад, несмотря в глаза и не произнося ни слова. Чондэ не представляет, как этот человек успокоил своего внутреннего зверя так быстро. Чондэ подозревает, что Мин потрясающе владеет собой.       Он уверен в чувствах Кима к Лу, не допуская мысли о том, что у него есть хотя бы шанс. А даже если бы и был, он скорее добровольно отбросил копыта и ушёл в туман, чем сломал друга и разрушил эту образцовую пару.       Ведь несмотря на род деятельности своего парня, тот преданно ждал его каждый вечер, волнуясь и переживая, если тот задерживался хоть на пять минут, одновременно стараясь этого не показывать. — Долго ты тут ещё стоять собираешься, — раздраженный голос выводит Чондэ из тяжелых дум, заставив сделать шаг назад и чуть не покатиться кубарем с крутой лестницы подъезда. Минсок ловко хватает руку друга, затаскивая того в квартиру, попутно злобно ворча. — Нет, чтобы сразу нажать на чёртову кнопку. — Хён, — удивлённо проговаривает Ким, без стеснения разглядывая парня перед ним.       Минсок спустя все то время, что они не виделись, совсем немного похудел и ещё раз осветлил волосы. Его лицо не изменилось, а в глазах читалось всё то же, что и полгода назад. Заглянув в эти бездонные омуты, Чондэ ощущает рой знакомых мурашек, вспоминая, какого это — любить Ким Минсока. Это больно и неправильно. Всё его существо восстаёт против этих чувств, но и сам парень не может объяснить того тепла, густой лавой растекающегося внутри. В горле не стоит ком, но дышать было невозможно — Чондэ будто боится разрушить этот трепет, всё это будит в нём закопанные и забытые мысли и страхи. Он сразу вспоминает Лухана. Его отпустило. Не до конца — апатия, ходившая за ним уже очень долгое время, все ещё с ним — но глядя на этого нереального парня тянущее чувство в груди обрывается, заставляя впитавшиеся страхи и опасения за последние месяцы свалиться и порвать канат, стягивающий внутренности, натирая до невидимых кровоподтёков, принося долгожданное расслабление. — Чего застыл? — подозрительно, в своей привычной манере бубнит Мин. — Эй, не стой в коридоре, раздевайся.       Улыбка трогает губы Чондэ, ещё больше вводя парня в ступор. — Как поживаешь, хён, — смешок. — Всё такой же асоциальный? — Придурок, руки помой, — проморгавшись, произносит тот и добавляет одними губами. — Знаешь же, я не люблю грязь. — Как твои статейки поживают? — Чондэ изображает из себя привычного всем, надоедающего идиота и, упомянув не приносившую в дом много денег работу Мина, совсем не преследует цели его обидеть. Старший Ким прекрасно это понимает. — Лучше, чем твои дела, я так понимаю.       Тишина совсем не режет слух, расслабляя обострившиеся за последнее время органы восприятия. Минсок, такой домашний и тёплый — не его, но от этого не менее согревающий — заваривает зелёный чай, стараясь сильно не греметь немногочисленной посудой в их с Луханем квартире.       Солнце уже начинает заходить, окрашивая занавески и единственное окно на кухне в красный оттенок, когда в коридоре послышался знакомый звук от связки ключей и открывающейся двери. Чондэ подскакивает на месте, будто боясь, что друг застанет его за чем-то неприличным, на что Мин саркастично усмехается, направляясь на шум и собираясь тепло поприветствовать своего парня. Чон подрывается за ним к другу. — Ты долго, я пришёл часа два назад, — произносит он, выходя к только что пришедшему, наблюдая чуть ли не самую прекрасную картину. Вот, что действительно называют любовью. Минсок, мягко улыбаясь, закрывает за любимым дверь и тут же нападает с объятиями на такого же соскучавшегося парня. Лухан обнимает Мина в ответ, трепетно проводя рукой по светлым волосам. — Ничего не произошло? — Всё в порядке, — отстраняясь от излучающего нежность, словно кота, парня, проговаривает Лу, глядя на Чена. Что-то в виде друга Киму не нравилось, он не мог сказать, что именно. Немного трясущиеся руки или ещё большая, чем обычно, бледность лица, но все это можно списать на признак обыкновенной усталости. Решив не мучать его расспросами, Чондэ вспоминает, что Бэк, наверное, умрёт, если он не вернётся в ближайшие часа два, о чем и спешит уведомить друзей. — Я хотел поужинать с вами. — Так вдруг? — насмешливо улыбается Минсок, поправляя сбившуюся тёмную чёлку своего парня. — Если Чен торопится, мы можем поужинать в другой раз.       Снова это осточертевшее имя. — Чондэ, неужели ты не останешься на часик ради лучшего друга, — Лухан прямо буравит лоб «коллеги» взглядом, всем своим видом показывая, что друга ждёт, если тот откажет. Пуля в лоб без шанса на прощение. — У нас с обеда рамён остался, — улыбнулся Минсок, не дожидаясь ответа Чондэ, замеревшего около стола и не знающего, как реагировать на такого катигоричного Лу. — Рамён так рамён, — потирая ладошки, напевает Хань и, хватая Чона за локти и ехидно скалясь, произносит. — Ты тоже останешься, ненадолго. — У тебя жор, что-ли? — Я хочу жрать, — серьёзно заявляет Хань. — Я хочу пожрать с вами, ребят.       Зная Лу, Чондэ совсем не удивляется резкому и неожиданному желанию друга, разве что такому твёрдому отказу поесть вместе в другой раз. Если быть откровенным, то он даже не особо против устроить совместную обжираловку, только вот когда парни, ограбившие свою собственную кухню на предмет еды на ближайшие несколько дней, вытащили запасы спиртного, он активно замахал руками, говоря, что дойти до дома ему нужно уже в ближайшее время, а в нетрезвом виде он вряд-ли вообще сможет это провернуть. — Не, ребят, на этой ноте я вас покину, — он улыбается, поднимаясь с насиженного места. — Бухайте, только не увлекайтесь. Чтобы завтра не сдохнуть от похмелья.       Обнимал Лухан его долго и крепко, не желая отпускать друга в надежде уговорить все-таки пропустить по стаканчику. Он словно напился уже без первой кружки крепкого алкоголя. Это на него похоже, однако обычно Хань старается быть менее навязчивым, что играло Киму на руку, когда тот собирался по-тихому свалить, но не сейчас. Можно сказать, с борьбой за собственные конечности и не без помощи Минсока Чондэ избавился от объятий Лу и выскочил за порог, быстро преодолевая расстояние до выхода и вдыхая уже прохладный вечерний воздух полной грудью, ощущая, будто что-то важное оставил в квартире друзей. В прошлый раз это был кусочек его сердца, который отвалился скорее всего от собственных усиленных попыток отбить ту часть, в которой засел образ светловолосого парня с лисьим разрезом глаз и маленькой заразительной улыбкой. Что было в этот раз Чондэ ещё не понял, но дышать определённо не так тяжело, как тогда, и, решив не парить свой итак уставший мозг, зашагал к Бэкхеновой норе, в которой тот решил себя похоронить, видимо.       Небо уже окрасилось в тусклый темно-синий цвет, скрывая созвездия и глубину того пространства, до которого ему не дотянуться, наплывшими серыми тучами. Над головой мерцает всего пара звёзд, чего было недостаточно, чтобы видеть дорогу под ногами. В мысли приходят совсем неподходящие картинки: среди них он, и его очень много, необычно много, ведь даже долгое отсутствие его в жизни приносит больше боли, чем ироничных сюжетов в голове. Улыбающийся, смеющийся, раскрасневшийся в смущении. Румяный от выпитого алкоголя, нежно-нежно смотрящий, заботящийся и совсем далёкий. Не его. Весь этот Минсок не принадлежит ему. Он принадлежит не ему. И никогда не будет.       Лухан отвезёт его в Америку в следующем году, а Чондэ прикроет задницу своего друга, потому что искренне желает ему счастья. Он хочет, чтобы Лухан жил без этого груза в виде чёрных пакетиков за пазухой, обременяя этим ещё и Мина. Чондэ хочет желать лучшей жизни ещё и себе, но пока страдают все вокруг это вряд-ли возможно. Будь проклят этот образ героя, вечного спасателя, который он себе создал — кто бы его спас от медленного мучительного самоуничтожения. Надежда на то, что если он перестанет видеть перед собой лицо лишь одного человека, то эта болезнь, поразившая лёгкие, сама пройдёт, тешит разум и даёт силы проживать каждый новый день, ставя установку просто не умереть до вечера. Если Минсок перестанет быть частью его и его жизни, то грудь не будет постоянно сдавливать невидимыми тисками и болеть, в голове не будет вечная зима ледяного взгляда под хрупкой иллюзией тепла.       Чондэ сам не замечает, как тяжёлые мысли снова атакуют его голову, парень перестаёт следить за дорогой и, споткнувшись, больно врезается в угол старого здания на повороте. Колени и ладони обжигает, а на джинсах расползается тёмное, грязное и мокрое пятно. Сквозь зубы парень шипит проклятия в сторону тех, кто недавно решил помыть дорогу, оставив здесь большую лужу, а теперь ещё и пятно на штанах Кима. Мимолетное раздражение сменяется усталостью и апатией, конечности потяжелели, и Чон усилием воли заставляет себя подняться, краем глаза замечая знакомую долговязую фигуру, медленно двигающуюся по другой стороне вдоль домов. Темно, но в свете единственного, уже давно сгоревшего уличного фонаря Ким смог узнать друга. У того лица нет, а щеки будто втянулись, заставляя его самого выглядеть, как труп. Решив, что компания Пака сейчас мало чем ему поможет, Чондэ делает вывод, что самый простой выход это сбежать — как обычно — от него, пока тот его ещё не увидел. Непонятно откуда взявшийся прилив адреналина даёт нехилый поджопник, подбросив истощённое тело и заставляя быстро шевелиться в сторону дома Бэкхёна. Однако уже через несколько мгновений своими широкими шагами Чанёль обгоняет парня, схватив того за острый локоть, больно впиваясь длинными пальцами в кожу. Невольно перед глазами всплывает картина, как эта же рука крепко удерживает его друга и дёргает. Дёргает так, словно тот провинился, будто это он виноват в том, что между этими двумя столько недоговорок — это впрочем недалеко от правды, но сознанием Ким все равно поддерживает своего Бэка. Пак громко и рвано дышит, решаясь, видимо, задать вопрос. Какой — для Чондэ не секрет, он даже уже знает, что ответит, но пока Чан соображал, как сформулировать его так, чтобы было менее палевно, Чон открыто в темноте пытается рассмотреть парня, подбежавшего к Чанёлю через какое-то время и сразу прижавшегося к тому в опасной близости. Минхёк — так вроде зовут бесконечно красивого парня рядом с другом — учился с ними в одной школе довольно долгое время, однако близко с Кимом он никогда не общался. Ли обладатель от природы чистой, алебастровой кожи и глубоких чуть светлых глаз. Он совсем не похож на Минсока, но чем-то также напоминает хитрую семихвостую лисицу. Его волосы, длиной почти закрывающие глаза и немного завитые, полностью выбелены и лишены всякого намёка на когда-то чёрный цвет.       От разглядывания внешности отдалённо знакомого по школе парня отрывает всё же наконец-то заданный вопрос Пака. — Ты… — он нервничает и запинается, но Чон решает не быть совсем уж сволочью и дослушать до конца. — Бэк… Бэкхён, он ничего не… Он не говорил что-нибудь про… Про меня он не говорил? Что-нибудь, ну или как он… Я его… Почти не вижу… И…       Устав терпеть эту кашу из повторений одного и того же, Чондэ слабо вывернулся из больного захвата, пытаясь показать крепкому парню, что это действительно больно. Тот, заметив недовольство и опасный огонёк в глазах Кима, легко одёргивает руку, захлопывая рот. — Вы ебанутые обдолбанные пидорасы, со своими проблемами разобраться не можете, ещё и меня в них впутываете, — проговаривает он железным тоном, вкладывая в него все раздражение, которое копилось в нем с этого утра. Большего он не мог себе позволить, чтобы случайно не спугнуть друга. Его бесит вся эта ситуация, бесит Чанёль и ещё больше бесит то, что сам он не лучше. — Решайте, пожалуйста, ваши любовные неурядицы быстро и тихо, чтобы нервы окружающим не мотать. И да, если ещё раз Бэка обидишь, умрёшь от передоза.       Последняя угроза вырвалась совершенно спонтанно, но натурально, Пак поверил и под гогот, видимо, очень болтливого Минхёка застыл на месте, как вкопанный в землю по самое важное место — мозги. Чен же быстро отскакивает от парней и срывается к Бэку на первой космической, доставая телефон и с ужасом понимая, что время близится к двенадцати быстрее, чем его внутренний мир осыпается от безответной и совершенно безнадежной любви — хотя это довольно спорный вопрос. При воспоминании о Минсоке в голове всплывает его совершенно обычная и повседневная улыбка, которую он подарил Киму сегодня. Сегодня был обыкновенный вечер в компании друзей. В компании, где он третий лишний. В компании, которую Чондэ рушить не хочет. Но желание схватить маленькую руку и прижать к груди, показывая, что без него там пустота, беспросветная темень, весь вечер преследовало его, заставляя иногда перехватывать собственные ладони в безрезультатных попытках выбить это движение из памяти, чтобы больше и мысли не возникало даже касаться этого человека. Сердце сжималось каждый раз, стоило увидеть, как они смотрят друг на друга. Как Мин охватывает взглядом каждую родинку на лице Ханя, а тот, будто берет за руку в ответ, глазами судорожно обегает парня напротив, чтобы вдруг заново запомнить наизусть, заучить нереальный портрет — картину несуществующего художника, за которую жизнь отдай, все равно не хватит, чтобы возместить всю ценность этих линий, самых мелких и незначительных деталей. Не существует ещё того, с чем можно сравнить Минсока, чтобы передать красоту и жизнь в этом теле, он такой маленький, но настолько выше всего-всего вокруг, что иногда вопрос, почему в глазах только одно лицо, кажется очень глупым. — Я, — оглушительно в темноту. Буквы будто не с его губ слетают. Чондэ словно слышит чужой голос, и этот голос ударяет тихим шёпотом по ушам, — люблю его. — Я люблю его. — Я блять люблю его!       Слова тонут в солёной влаге, размазывающей по лицу скопившуюся за день пыль и грязь. Они бьют по телу и пронзают сердце, что, кажется, бьётся секундами все медленней. Кулак с силой врезается в кирпич, кожа на костяшках разбивается и сочится противными горячими каплями. Холод камня отрезвляет, выталкивая в реальность, в которой Чондэ еле держится на ногах, облокотившись о здание, пытается сдержать вдруг свалившиеся рыдания. — Чёрт, — осознание всегда приходит очень вовремя, и ночь холодным покрывалом принесла с собой боль подсознательного одиночества. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт. Чёрт!       Крики топятся тишиной, Чондэ сам себе сейчас кажется таким придурком, что в глаза Бэкхёну смотреть стыдно. Сделать ещё два шага, но в глазах уже расплывается, и зайди сейчас Ким к Бёну, тот всё поймёт. А он этого очень не хочет. Рука сама дёргает почему-то открытую входную дверь, впуская в такое плотное море мира без света. Не сказав ничего, увидев включённую лампу в комнате старшего, Чон быстро прошмыгнул в ванную, стараясь сделать всё как можно тише. Все движения совершаются на автомате, от усталости тело ломит, и в мышцах чувствуется ноющая неприятная боль. Парень не замечает, как оказывается под горячими струями душа, привалившись лбом к холодной плитке стены. Он приходил в себя, пытаясь успокоиться и забыть на время чувство опустошённости. Он сам не знает, почему ему настолько плохо, ведь молодой парень вполне способен найти себе кого-нибудь. У него ведь ещё есть время. Столько времени, но в сердце поселился клещ, который ядом въедается в мягкую плоть, заставляя рвать на себе волосы и царапать кожу в попытках соскрести неприятные ощущения. — Успокойся, Ким Чондэ, — парень постарался вложить больше силы и ударил сам себя по бледной щеке, стараясь оживить мозг приливом адреналина. — Ты справишься.       Простояв под душем ещё с получаса, Ким наконец выползает из ванной к нешевелившемуся Бэкхёну. Увидев друга на том же месте, на котором он его оставил, Чондэ вспоминает Пака, который с бледным лицом пытался выведать хоть что-то о состоянии этого придурка, и на лице сразу проступают обречённые опекунские нотки. Бэкхён, как большой ребёнок, нет ни раздражения, ни злости, не было ничего. Внутри словно включают электричество, и сломанная морозилка снова работает.       Сознание подсказывает, что с другом надо что-то делать, а что именно, упорно молчит. Однако в голове вовремя всплывает улыбающееся лицо Лу, рассказывающего об одном интересном мероприятии в столице Южной Кореи, и идея сама формирует цель.       Перекинувшись с Бэком парой фраз, он, сделав вывод, что ночевать сегодня можно здесь, вышел из комнаты с целью привести своего незадачливого напарника по несчастью в хотя-бы относительный порядок. Ким рассчитывает, что дом не должен быть пристанищем призраков, но эти надежды рушатся, как только он открывает холодильник. Парень был уверен, что где-то там точно повесилась какая-нибудь тощая мышь. Бросив бесполезные попытки найти что-то из нормальной пищи, Чон ставит кипятиться воду и лезет в шкаф, где сразу находит забытое Бёном угощение, которое он сам готовил другу, надеясь, что тот насладится хотя бы этим. — А обещал съесть, придурок.       Однако на это тоже можно было не рассчитывать. Вывалив рисовые угощения на маленькую тарелочку, Чондэ ловкими для очень уставшего человека движениями засыпает в чайник заварку любимого Бёнова чая под пристальным взглядом впавших в огромные тёмные круги глаз. Бэкхён слабо улыбается неодобрительно скривившемуся другу. — Я собирался, но было жарко, и есть совсем не хотелось. — Я ещё тогда знал, что ты их в какую-нибудь задницу запихнёшь и забудешь, — Чондэ старался придать своему голосу более живой и добрый оттенок, что сильно противоречит его настоящему настроению. Он думает, что должен попробовать оживить хотя бы Бёна, иначе света в жизни итак катастрофически мало. — Слышал про фестиваль лотосовых фонарей? — Что за фестиваль? В Инчхоне? — друг абсолютно точно не заинтересован шляться по фестивалям, особенно ехать куда-то, когда через месяц нужно перебираться в Сеул в университетское общежитие. Однако Чондэ всё равно, его задача заключается в вытаскивании на свет божий и возвращении жизни в обессиленное тельце. — Через несколько дней в Сеуле.       Лухан с силой шкрябал перочинным ножичком подошву старого ботинка, к которой подло присосалась чья-то жвачка. Скорчив недовольную мордочку, он упорно продолжал отковыривать сладость от обуви. — Фестиваль фонарей? Что это? — Я видел фотографии в интернете, там очень красиво, — он отвлёкся от своего занятия и мечтательно улыбнулся Киму. — Я бы хотел, чтобы в Инчхоне было нечто подобное. — Ты не о том думаешь, — Чондэ меланхолично жевал зубочистку, пытаясь не умереть от скуки. Они быстро закончили сегодня с работёнкой, которую подсунул им Вонхо сверху, и добросовестно свалили от туда подальше. Иногда Киму казалось, что этот парень специально пытается их зафиксировать в этой грязи, чтобы выбраться было невозможно. Он невероятно раздражал итак убитые нервы. — Думаю о своих желаниях, это нормально, Чондэ-я, — усмехнулся Лу, даже не повернувшись к другу. Он привык к отстранённости Чона и непонятному отношению к подобным темам, и это можно было объяснить. Их работа была опасной, и в любой момент кто-то из них уже мог перестать ждать завтрашний день, но всё было не настолько плохо, чтобы не позволять себе мечтать. С момента когда Ким начал стремиться выпутаться из дерьма, в которое они ввязались, он стал очень пессимистичным. — Тебе бы тоже не помешало иногда задумываться о том, чего бы ты хотел. — Хочу уйти из этой конуры. — А я хочу съездить на этот фестиваль и загадать желание на фанарик втроём. С тобой и Мином. — Ты не исправим. — Кто бы говорил.       Чондэ трясёт головой, отбрасывая воспоминания подальше, чтобы не мешали. Замечая, что Бэк открыл рот и явно не для того, чтобы согласиться и сказать, какая всё же замечательная это идея, Ким натягивает на лицо как можно более вселяющую надежду маску. Он должен выглядеть, как самый лучший друг, старающийся на благо окружающих, чтобы у Бэка даже мысли отказаться не возникало. Видя эти изменения, Бён захлопывает варежку. — Давай загадаем желание на такой фонарь? Говорят, сбывается.       По лицу Бэкхёна Чондэ видит, что тот отказать другу всё же не может. Оно и понятно, Чон скорее всего начал бы злиться, начни Бэк ему объяснять, что не может, не хочет или ещё что-то в том же духе. Мягко улыбнувшись, Ким разлил им по кружкам чай, который пышным узором пустил ароматный пар. Бэкхён сразу складывает ладошки на широкие края большой, подаренной когда-то родителями супницы. Эту старую привычку Чен помнит ещё с детства — Бэк всегда закрывает напиток руками, будто пытаясь словить пар пальцами, согревая подушечки — это заставляет его улыбнуться и, задумавшись, ошпарить язык кипятком, так и не почувствовав вкуса. — Не торопись, — смеётся Бэк, прищуривая полумесяцами свои воспалённые глаза. — Что ты ржёшь-то, думаешь это смешно? — не справившись с раздражением от огня на языке, Чондэ злобно зыркает на улыбающегося парня. И ему сразу становится легче. Улыбка друга заставляет улыбнуться в ответ и рассмеяться. Также тихо и мимолётно. — Придурок.       Бэкхён ничего не говорит. Он громко отхлёбывает горячий напиток, а Киму почему-то кажется, что думают они сейчас об одном. Давно они так легко не улыбались и не сидели с горячими кружками поздними вечерами без лишней напряжённости в воздухе. Это делает момент каким-то волшебным — Чондэ откладывает его в своей памяти на особое место.       Хочется, чтобы остались только такие картины. Чтобы все остальное просто исчезло.

☼☼☼

      Темно. Телу тепло, что-то тяжёлое и приятное крепко окутывает сознание лёгкой дымкой в ещё не проснувшейся голове, мешая очнуться и сохраняя приятную негу, от которой совсем не хочется избавляться. В голове мягкая пустота, но что-то колит, неправильно и непохоже на сон, удерживающий тело в чем-то нежном и родном. Пытается рывками дозваться до измождённого мозга. Чондэ чуть не падает с кровати, еле разлепляя глаза и осознавая, что все это время рядом с ним звонил его собственный телефон, пытаясь дозваться до хозяина, не взирая на поздний час. Устройство сильно вибрирует, вызывая чуть ли не настоящее землетрясение в комнате, будто предвещая конец света. Ким беспокойно смотрит на рядом сопящего Бэка, нервно хватая звонящее устройство. Не позволив другу лечь на пол, Ким уложил его на кровать, а сам пристроился рядом, немного приобнимая парня, сильнее укутывая в одеяло. Тот не проснулся, не смотря на громкую мелодию звонка на телефоне. Чондэ сначала долго пытается врубиться, кто его разбудил в три часа ночи, а когда до него доходит, что это Лухану неймётся в такой поздний час, друг уже сбросил вызов. Решив, что просто так он не стал бы будить Чондэ, Ким как можно бесшумнее выскальзывает из постели, покинув комнату на цыпочках. Он быстро набрасывает на себя куртку и кеды, предусмотрительно начиркав на салфетке на кухне, что надо срочно уйти, и от прогулки через два дня Бэку всё равно не отвертеться, если вдруг он до утра не вернётся. Ночь ударяет в глаза отрезвляющей прохладой и, как и подозревал Чондэ, новым звонком от Лухана. — Тебе чего не спится в такой час, совсем тронулся уже? — начал он возмущаться, прежде чем услышать тихий ответ. Голос Ханя хрипит, будто до этого он, как минимум, очень долго надрывался в криках, при этом наворачивая круги по району. Внутрь закрадывается тупая и ноющая тревога, заставляющая осечься и беспокойно проговорить в трубку. — Хань? Ты где? Иди ко мне, я тоже скоро там буду.       Дыхание немного спирает, а размытый страх отгоняет сон до конца, оставляя после него только два глаза-пельменя и давая сильный пинок в сторону места, куда он так не хотел сегодня возвращаться. Если Лу идёт от их с Минсоком квартиры, то идти недолго, а значит минут через десять — также как и он сам — друг должен быть у его маленькой и всеми забытой квартирки.       Чондэ прибавляет шаг, странный мандраж бросает в дрожь, в животе крутит, а ладони, сжатые в кулаки, немного потеют. Парень не может объяснить, что не так, но и Лу раньше не делал неожиданных ночных звонков с просьбами прийти. Поссорились с Мином или что-то не поделили — так это же ведь не страшно, успеют помириться. Вдох. И выдох. Успокойся, Ким Чондэ.       Но…что-то явно не так. Что-то мешает ему вдохнуть, и парень чувствует, что чтобы успокоиться ему, как минимум, нужно увидеть друга.       Как и рассчитывал Чен, когда он забегает в подъезд, внутри его уже ждал Хань. Сердце уходит в пятки, громко ухнув и послав всех нахуй, уже до того, как Лу выдал лёгкую улыбку, посмотрев на запыхавшегося Чондэ, хотя его вид у Кима улыбок не вызывал. Друг выглядел не просто паршиво. Он, как минимум, должно быть, пробежал марафон по всему району — с его-то хрупким телом и слабыми лёгкими. На скуле красуется совсем не аккуратная и некрасивая гематома с ссадиной. Сам парень очень бледный, одежда заморана, а на лице нет ничего — его будто постирали. Чондэ молча открывает квартиру и, впустив друга, сразу закрывает, поворачиваясь и ловя на себе виноватый взгляд.       Минуту, наверное, он просто стоит и пилит взглядом бледного ночного гостя. Он молчит, потому что не знает, что его ждёт, что он услышит, что вообще он должен спрашивать. Он боится. Совсем немного, но и этого достаточно. Лухан, опустившись на скамью, нервно сжимает джинсы на коленках и сверлит пол под собой немигающим взглядом, прежде чем выдохнуть и поднять уже спокойный и осмысленный взгляд на парня, чтобы успокоить взволнованного Кима. — Лу-хён, — тихо. Почти шёпотом. Друг слышит и незаметно вздрагивает, но Чен видит, — что произошло. — Ничего особенного. — Что блять произошло, говори, черт возьми. Думаешь, я куплюсь на это? — уже после того, как выпалил сорвавшиеся с языка слова, Чон понимает, что перегибает палку и большими глазами смотрит на друга, который в свою очередь дарит ему молчаливый упрёк. Мол, нефиг повышать голос на старших. Нервы его уже совсем не к чёрту.       Парень перед ним делает выдох и, откинув голову назад, упирается взглядом в потолок. Чондэ даёт ему эту минуту, тот собирается с мыслями — на нём написано, что ночь выдалась активной, но усталость вместе с бледностью начинает отступать, давая дорогу спокойствию. Однако Лу славно уже помотал нервы своему другу, а так тоже не делается. Чондэ устало вздыхает и проходит в небольшую гостиную, которая по совместительству ещё и спальня, и кухня, и единственная комната в этой квартире. Лухан следует за ним, устраиваясь на маленьком диванчике. — Мне позвонил Вонхо часа через четыре после твоего ухода, сказал дело есть, — друг посмотрел на Чондэ и снова виновато улыбнулся. — Но заказчики попались буйные.       Резким движением руки Лухан показывает на синяк на щеке. Раздражение, что на секунду проскользнуло у него на лице можно потрогать руками, но тот сразу прогоняет бесполезное чувство. — Мне нужно где-то переконтоваться, — тихо начинает он. — А кроме тебя у меня собственно никого и нет. Минсок не в счёт.       Он усмехается и закусывает губу. Хань выглядит, словно потерянный ребёнок — Чондэ смотрит на вдруг ставшего таким маленьким друга и боится, что тот ненароком рассыпется прямо на глазах. — Иронично, правда? Я так часто говорил, куда и с кем хочу сходить, а ведь на самом деле кроме вас с Минсоком рядом никого. — Хён… — в голову ничего не приходит. О чём он говорит? В смысле никого нет, к чему вдруг такой пессимистичный настрой? Куда делся тот вечно смеющийся и болтающий о бесполезных вещах Лухан? — Хён, я не понимаю, что с тобой происходит. Если ты расскажешь… — Да ничего не происходит, Чондэ-я, просто я дурак, — он резко дёргает за кепку и швыряет её куда-то перед собой, зарывшись руками в растрёпанные волосы. — А ты оказался прав, прав. Я хочу уйти, забыть, покончить с этой грязной работой, Чондэ.       От того, сколько отчаяния в голосе друга, Кима передёргивает. Он не может подавить порыва обнять Лухана, хотя бы на это мимолётное мгновение укрыть его от того, от чего тот так жадно желает сейчас сбежать. Бесполезно и напрасно. Но тепло и надёжно. Чондэ крепче сжимает кулаки на спине Лу. — Я с тобой. Я с тобой, и ты всегда знал и знаешь это. Мы выберемся, ты сам говорил, помнишь? … — Оставайся у меня, сколько тебе нужно. … — Скажи, чем мне тебе помочь. Я помогу.       Они так сидели и больше ничего не говорили. Чондэ обнимал друга, не отпуская, а тот уткнулся холодным носом в плечо Кима, чуть придерживая друга за спину, будто боясь, что тот исчезнет. В воздухе всё ещё парили нотки неначавшейся истерики, но парень выравнивает дыхание и успокаивает бешено стучащее сердце. Они не хотели отпускать друг друга, хотели растянуть этот момент в вечности, но, вернувшись в реальность, в которой их ждали нерешённые проблемы, Лухан уже спокойным взглядом смотрит на Чена. — Мне нужно потеряться на пару дней, наверное, — он поджал губы, слова давались через силу, но Лу быстро взял себя в руки. — Можно я останусь здесь? — Что случилось, хён? — Я устал.       Чондэ не мог ничего прочитать по взгляду друга. Никогда на своей памяти он не видел такого опустошённого и смирившегося взгляда у этого человека. Лухан был настолько спокоен, что беспокойство, сковывающее сердце ледяными пальцами, отступило, оставляя после себя такую же пустоту. Странную и необъяснимую. — Просто, пожалуйста, оставь меня здесь.       При своём характере Чондэ ещё долго мог пытать Лухана на причину такого странного и пугающего поведения, но тот ведь всё равно ничего бы не сказал. На смену всему тому, что было внутри, снова приходит липкая, противная в своих проявлениях апатия. Она скрипящим шагом двигается к сердцу, обволакивая органы и леденя кончики пальцев.       Ничего не сказав, Ким просто встаёт и в ближнем ящике обшарпанной тумбочки находит маленькую коробочку, которая на всякий случай играла роль аптечки в этом доме. Он сразу не исключал вариантов невозможности встречи с Бэкхёном, который почти всю сознательную жизнь отслеживал состояние Чондэ. Пришло время, наконец, воспользоваться этим запосным выходом. Одарив друга смирившимся взглядом и поджав губы, Ким возвращается на место рядом с Лу и, не жалея полив ватный диск антисептиком, аккуратно прикладывает его к пострадавшей щеке.       Друг еле слышно шипит и пытается отодвинуться, но напоровшись глазами на упрёк, сразу же перестаёт дёргаться. — Я обработаю, — зачем-то комментирует свои действия Ким и, поменяв диск, легко приклеивает поверх пластырь. Оглядев своё творение, парень, довольный проделанной работой, поднимается с насиженного места и, махнув другу на прощание, покидает помещение.       Он ушёл, как просил его Лухан; сделал, как «лучше», доверяясь странным желанием друга. Он уже не видел беззвучного «спасибо», слетевшего с губ парня. Чондэ покинул комнату, покинул квартиру, вышел на улицу, жадно глотая ночной воздух, всё равно не получая достаточного для мозга количества кислорода.       Сейчас ему настолько плевать, что когда, очередной раз врезавшись плечом в уличный фонарь, Ким сильно падает на асфальт, раздирая подставленные ладони в мясо, совсем ничего не чувствует. Нет боли или злости на того, кто решил вкопать сюда эту несчастную лампу. В голове расплывается вакуум. Телом овладевает лень, и Ким с трудом заставляет грудную клетку вздыматься, выпуская в лёгкие свежие капли ночного воздуха.       На ватных ногах он поднимается и двигается в сторону Бэкхёнова дома в третий раз за последние сутки. Всё кажется каким-то серым и незначительным, потеряв что-то важное и цепляющее. Чондэ не может понять, что вызвало очередной приступ тяжёлой апатии, слишком сильно хотелось закрыть глаза, и слишком мало было желания их открывать.       Быстро дойдя до нужного дома, Чон практически вываливается в квартиру, отмечая, что он опять не запер за собой дверь. Тишина в этот раз ударяет по вискам, а не закутывает в мягкое и тёплое одеяло умиротворения. Спящий Бэкхён немного приводит в чувства замершего на пороге спальни парня, и мысли потихоньку возвращаются на места. Он вспоминает, кто он такой и куда пришёл, вспоминает, что не весь мир крутится у последнего часа его жизни, вспоминает, что спал за эти двое суток только несколько часов.        " — Выглядишь, как зомби. Спать вообще пробовал?»       Фыркнув, Чондэ скидывает с себя верхнюю одежду, в одной футболке лезет обратно на своё свободное место, с которого убежал час назад. Бэк, как будто вообще не двигался всё это время, а терпеливо ждал своего друга, чтобы снова обнять его и уткнуться носом в майку.       Вот же идиот, прикидывает сознание, когда Чон придирчиво оглядывает схуднувшего друга. Мозг учтиво подсказал, что он сам выглядит не лучше этого ходячего несчастья.       Ким охватывает руками тело рядом с ним в ответ, представляя, что бы он делал, не будь у него этого недоразумения. Ничего. Кажется, Бэкхён единственный человек, рядом с которым хочется существовать, и при этом в голову не лезут всякие противные мысли о нерешённых и оставленных в реальности проблемах.       Сон легко заставляет всё ненужное выветриться, а уставшего от всего парня провалиться в удушающую темноту.

☼☼☼

— Ублюдок! Грёбаный еблан! — с губ лучшего друга срывались ругательства, хотя машина уже давно скрылась за поворотом, оставляя после себя забрызганные придорожной грязью новые джинсы Лухана.       Рядом стоял Минсок, держась за живот, чуть ли не падая в истерике. От широкой улыбки на его лице появился лёгкий румянец, а глаза превратились в две узкие щёлочки. В голове Чондэ бился его звонкий смех, отскакивая от черепа болючими ударами разума. Сам Чондэ, чудом вовремя отскачивший от тратуара, ехидно усмехался, осматривая кричащего и мечущего молниями Лухана. — Мне Мин эти джинсы только вчера подарил, придурок! — в голосе обида и полное разочарование в этой жизни. — Единственная приличная пара блять. — Да не переживай так, отстираем, — сквозь смех поговаривает Мин, почти сползая по стенке на землю. — Ты просто лох, Лу. — Лу-хён, смирись с этим и не переживай сильно, — громко добавляет Чон, указывая в направлении очень кстати оказавшегося поблизости гипермаркета. — Сходи в уборную, если станет легче от этого. — Я надеялся их носить минимум неделю, — уже тише и спокойнее отвечает на подкол друга Хань. — Подождите меня здесь.       Круто развернувшись, парень чуть не споткнулся о развязанные шнурки на кедах, вызывая новый приступ истерики у Кима-старшего. Он аккуратно выровнялся и, не оборачиваясь, пошёл в указанную Ченом сторону, гордо вскинув голову.       Минсок уже успокоил своё сердце, и хохот затих. Он, улыбаясь, смотрел в спину своего парня, поднимая в сердце Чондэ приступ неконтролируемой нежности с примесью ядовитой зависти, отравляющей мозг по-секундно. — Хён, как вы познакомились с этим придурком? — немного подумав, он добавил, ловя на себе заинтересованный взгляд Мина. — Не похоже, что у вас один круг общения. — Ну, — он почесал ладони, поднимая глаза вверх, видимо, стараясь вспомнить. — Это было довольно давно. Подсев на эту дрянь, я очень вовремя встретил нужного человека. — Ты употреблял? — сказать, что Чон был удивлён, значит, ничего не сказать. Минсок был похож на человека воспитанного, из приличной семьи. Уже зная его больше двух месяцев, Чондэ понял, что ни о какой приличной семье тут и речи нет, но то, что его уже друг был зависим от той отравы, которая портит жизнь тем, кто её просто в руках держит, было очень шокирующей новостью. — Да, так получилось, что у меня была очень жёсткая зависимость уже в подростковом возрасте. Пока я не пришёл на заказ и не встретил Лу. Он был тем, кто показал мне солнце, расчистив дым в жизни.       Чондэ подавился от такой вызывающей, даже пафосной реплики друга и окинул его снисходительным взглядом.       Их связь даже сильнее, чем кажется.       Вызывает тёплую улыбку, пряча мысли о том, что его самое заветное желание — оказаться на месте друга. — Твою мать, Ким Чондэ, блять!       Глаза заставляет открыть твёрдая поверхность пола в Бэкхёновой комнате и бодрый с примесью злости голос самого хозяина дома. Причина раздражения его друга смотрит на него с экрана телефона горящими цифрами, оповящающими, что уже за полдень, и скручивающими желудок двадцати двумя уведомлениями о пропущенных вызовах, десять из которых были от Вонхо, остальные со скрытого номера и только один от Минсока.       Чондэ с радостью бы в этот же момент нажал на кнопку вызова, чтобы услышать такой родной голос, но большое количество вызовов от верхушки немного пугало. — Я блять ещё раз повторяю, Ким Чондэ, подорви свою задницу с кровати, уже два часа дня! — в комнату залетает красный, как рак, Бэк. Он возмущённо размахивает поварёшкой, и Ким предположил, что причина его плохого настроения кроется не только в его незадачливом друге. Запахло чем-то гарелым. — У меня из-за тебя суп горит.       И не дожидаясь, пока изо рта Чена вырвется вполне логичный вопрос, он тут же испаряется, пригрозив Чондэ испачканным в чём-то странном кухонным предметом.       Туман в голове потихоньку рассеивается, и в мозг сразу ударяют события сегодняшней ночи. Лухан сидит один в его квартире, которая самому парню никогда особо не нравилась. Так, место, куда можно прийти, если уж совсем некуда.       Сделав вывод, что Минсок звонил ему как раз по этому поводу, ведь не в курсе, где его парень, он быть не может, Чондэ мысленно обещает позвонить другу вечером. И еле сдержав нервный смешок, он набрал номер Вонхо и приложил трубку к уху, с замиранием сердца почему-то ожидая чего-то неординарного, пока приглушённый, видимо, плохой связью из динамика не послышался знакомый равнодушный голос. — Трубку не брал. … — Ладно, проехали. … — До тебя не может дозвониться заказчик, запаковывай свои яйца и на выезд живо. … — Да и ещё. … — Хочу завтра с тобой поболтать по душам, я скину смс.       Раздаются короткие гудки, и Чен быстро убирает телефон от вспотевшего уха. Разговоры с начальством всегда вызывали некий страх и заканчивались нервными приступами аритмии. С Вонхо было легче, так как он не требовал ответов — ему нужны были только результаты. Вонхо только отдаёт приказы, не терпя возражений, не ожидая каких-либо слов. Но страх от этого никуда не уходит. От такого странного разговора только сердце бьётся сильнее, будто это не тебе необязательно отвечать, а он этого не позволяет. В любом случае, когда мужчина на том конце вешает трубку, Чондэ чувствует облегчение. В отличии от старого начальства, этого человека он почему-то боится намного сильнее. — Бэк, я уйду, не жди до вечера, — быстренько уведомляет парень Бёна, пытаясь без вопросов и упрёков свалить из дома, но решив, что его могли не понять, добавляет, ловя на себе взгляд узких щёлочек глаз Бэкхёна. — Ночевать я у тебя буду, хён. — Опять на работу? — в руках друга всё та же поварёшка, но уже чистая. — Не надоело? — Хён. — Я не собирался никуда выходить сегодня.       В принципе как и последние дни, уже про себя добавляет Чон, но вслух не произносит. Ещё не хватает, чтобы этот ребёнок обиделся. Киму требуется минута, чтобы надеть на себя верхнюю одежду и, лучезарно улыбнувшись другу, покинуть помещение.       Рука сама полезла за телефоном, начиная набирать сообщение Лухану.       «Хён, я зайду завтра вечером и принесу жратвы ≧(◕ ‿‿ ◕)≦»       Выдох. Он действительно хочет увидеть друга и не в той вчерашней ситуации. Когда люди ведут себя так, будто хотят все трудности взвалить на себя, это так раздражает и пугает одновременно. Чондэ бы сказал вчера об этом, если бы сам не был таким же.       Как ни крути, увидеть лицо отдохнувшего Лухана было делом первостепенной важности, и, если бы не дела на работе, именно это и стояло бы в планах на сегодня. Однако по закону подлости они нарисовались в самый неподходящий момент.       Время тянется медленно и противно, растягивая вместе с дурацкими минутами его сейчас такое бесполезное существование. Всё вокруг, включая людей и проезжающие мимо машины, кажется убогим и совсем неважным. Парень, что названивал на его трубку всё утро, часа пол назад написал, что опаздывает, а нафига столько шуму — непонятно. Чену даже как-то всё равно. Это сначала настараживало, но он смирился — не так уж и плохо, когда дурацкие эмоции вроде волнения и страха не беспокоят внутренности и не холодят конечности. Прошло ровно три часа с того момента, как он покинул дом Бэка, но мозг воспринимает каждую минуту как два часа, не меньше. Вызов был сделан в другой район, совсем захолустный — то ли парень правда здесь живёт, что, конечно, вряд-ли, учитывая, что опаздывает он знатно, то ли палиться перед родителями не хочется. Чондэ склоняется ко второму варианту и искренне не понимает этих людей.       На его глазах многие его сверстники стали заядлыми наркоманами с пустыми взглядами и только одним желанием — ещё. Он не считает себя в этом виноватым, хотя имел на это полное право, ведь его горе-одноклассники были первыми, кому он продал дурь. А потом все повторилось вновь и так пошло по кругу. Нет, безусловно есть доля его вины в том, что Чон угробил начинающиеся жизни, но люди сами выбирают себе будущее — за тех решило всё отсутствие всякой воли. Возможно, Чондэ слишком жесток, но ведь он не стал зависимым один раз вдохнув и утолив свой интерес. А насильно он никому ничего не втюхивал.       Его жизнь, как кажется самому Киму, должна была только начинаться, ведь это время больше никогда не повторится, но он сделал ошибку тогда и сейчас за это расплачивается. Ему на подсознании обидно, что никто к такой ситуации серьёзно не относится. У всех — хочешь уйти — уходи, нечего мучиться.       Но была маленькая проблема. С Вонхо их случайно свела жизнь, и когда-то он привёл маленького Чондэ в тот наркопритон. Правда в том, что тогда это в прямом смысле был другой человек. Через несколько лет всю контору, всю эту дурацкую систему получил каким-то образом молодой парень. Куда делся старый владелец, Чондэ не имел права знать. Но этот странный человек забрал не только доход, склады, людей, он забрал и имя. Он заставлял забывать дышать даже просто по телефонному разговору. Был, конечно, банальный страх — он боится, но уже от того, что знает этого человека почти год, и этого ему хватило.       Наконец, рядом с Чондэ — тот пропустил этот момент, погрузившись в свои воспоминания — остановливается паренёк чуть выше ростом его самого. Но по лицу Чен дал бы ему не больше семнадцати. — Извините, я… — Побалуйся, и хватит. Подумай о своих родителях, — произнёся эту пафосную фразу, Чон ловко суёт маленький пакетик в тонкие пальцы и испаряется из зоны видимости.       Почти разряженное ещё со вчерашнего дня устройство булькает и переходит в энергосберегающий режим. Цифры говорят, что Чондэ на этого парня потратил херову тучу времени, и никуда идти сейчас просто нет сил. Он бы разлегся прямо на этой грязной дороге, не понимает, что очень далеко от дома. Собрав силы в кулак, Ким ускоряет шаг, надеясь успеть на последнюю электричку.       Погода не радует и почему-то, когда Чен собирается куда-то ехать, солнце сразу заносит тучами, а с неба начинает накрапывать мелкий, раздражающий дождь. Этот раз не исключение, и всю дорогу за неимением ни музыки, ни средства связи Ким тупо пялит в серое, вечернее небо, отображавшее в тот момент его состояние в последний год точно. — Жри больше, долбоёб несчастный!       На сиденья напротив Чондэ опускается крохотный паренёк, на вид его одногодка, а рядом шлёпается ещё один, явно не по своей инициативе, длинный и тощий, что-то недовольно бурча. — Кто бы говорил, диетолог грёбаный.       Первый одаривает подавшего голос парня злобным прищуром итак узких глаз, сделавшим лицо похожим на морду чем-то недовольной дикой лисицы. Ему явно нечего ответить и, отвернувшись к окну, он нервно проводит по ярко-рыжим волосам маленькими пальчиками. Проходит минута, прежде чем складка на его лбу разглаживается, и он дружелюбно окидывает Чондэ любопытным взглядом, от чего самого Кима немного передёргивает — настроения на поболтать совсем нет, не в этот раз. Он только сейчас замечает, что на подсознательном уровне наблюдал за разворачивающейся драмой между двумя друзьями, и парень чуть по-меньше просто заметил его заинтересованность. — Вы в Сеул едете? — задаёт парень вопрос совершенно буднично, не обращая внимания на какой-то злобный взгляд своего соседа. Закалившемуся Чондэ даже кажется, что в глазах того мелькает что-то острое и колючее — кому, как не Чондэ, знать, что такое ревность.       Рыжий парень, по-своему расшифровав молчание незнакомца, вздыхает и, окинув сначала полным негодования взглядом тощего, отворачивается к окну, за которым такие же недовольные тучи гонятся за поездом в сторону их пункта назначения.       Выйдя из своих мыслей Чондэ дёргается, спеша развеять плотную тишину и нарастающее раздражение между двумя людьми напротив него. — Я в Инчхон возвращаюсь, — и его любимая широкая, как у Чешира, улыбка. — Я там к другу. — Понятно, — заметно расслабляется рыжий, снова поварачиваясь к нему. — Ю Кихён меня зовут. — Ким Чондэ, — он пожимает протянутую руку, кивнув второму, который в свою очередь немного настороженно оглядывает фигуру Кима. Чон часто выдерживал такие взгляды, поэтому в этот раз это также не составляет особого труда — его работа требует максимальной осторожности с любым даже прилично выглядищим человеком. — Чё Хёнвон, — тощий парень тоже протягивает руку, дожидаясь, пока Чондэ пожмёт тонкие пальцы. Даже пекло и духота не мешают тому закутаться в тёмный кардиган, закрывая немного загорелую кожу.       Кихён довольно улыбается и сильно поддевает острым логтём Чё под рёбра. Тот заходится в кашле и одаривает друга многозначительным взглядом. За этой картиной невозможно наблюдать без лёгкой улыбки, которая не сходит с губ Чена. — Ты выглядишь не очень, — Ю будто резко вспоминает о чём-то, отрываясь от жаждущего мести Хёнвона, и топит руку в большой тёмной сумке, которая покоилась у него в ногах. Протягивая Чондэ небольшой термос чёрного цвета с аккуратно выведенными белым цветом буквами сверху «Ю Кихён», он с нажимом добавляет. — Выпей. — Да я устал просто, не стоит… В этот момент лицо парня словно приобретает какие-то оттенки стали, а взгляд теряет ту мягкость, что он демонстрировал с самого начала. Хёнвон сдерживает негромкий смешок в кулак, а Чондэ отчётливо видит в этих тёмных глазах Лухана. Тот тоже не церемонится, не любит, когда с ним спорят. Если он что-то хочет, он это сделает и получит желаемый результат. В этом плане его друг очень самостоятелен и иногда из-за этой черты бывает совсем невыносимым.       Не ожидая, что рука, протягивающая термос, исчезнет из его поля зрения, Чондэ покорно принимает тёплую ёмкость, вызывая на красивом лице почти отцовскую улыбку. На щеках, чуть ли не под самыми глазами, появляются ямочки, и Ким замечает нежность в глазах Чё, прикрывающего большой ладонью свою улыбку.       Из термокружки прямо в лицо поднимается еле заметный пар и запах риса, согревая холодный, даже не смотря на адское лето в этом году, нос. Держа в ладонях напиток, в груди появляется странное ощущение родного и домашнего. Как когда Бэкхён заваривает свежий чай и ставит перед ним тарелку супа, испорченного неумелыми руками, но заправленного большой порцией льющейся через края заботы.       Пока Чондэ витал в облаках, вдыхая лёгкий аромат рисового молока и теряясь в ассоциациях, ему удалось по-лучше рассмотреть своих новых знакомых. Парни успели начать новый спор на ровном месте — кажется, Хёнвон игнорирует Кихёна, а тому это не нравится. Ю даже со стороны кажется очень активным человеком — здесь он напоминает Чондэ его самого примерно год назад, когда его ещё не одолела тяжёлая депрессия и усталость от этой жизни. Может, за секунду Ю успевает подумать о стольких вещах, что тело просто старается выплеснуть весь этот адреналин, и неважно, на кого. Как понял сам Чондэ, этим кем-то обычно и является Хёнвон. Эти двое совершенно разные — это заметно невооружённым глазом, и голову не хотела покидать мысль, как они вообще оказались на двух рядом стоящих сиденьях одного поезда, хотя их близость абсолютно прозрачна и не осязаема, настолько хрупкая, но в то же время дорогая, что хочется поставить её в музей, чтобы не сломалась.       Кихён даже сидя кажется низкорослым, что — возможно, это заденет его — выглядит даже мило, особенно если учитывать наличие высоченного гиганта рядом — пара почему-то напомнила ему о ждущем его дома Бэкхёне и глупом в своём страхе Чанёле. На лице Кихёна слишком быстро меняются эмоции, иногда заставляя гореть заметные щёчки-яблочки, хотя сам он довольно худой. Белая футболка висит на нём балахоном, а узкие по идее джинсы мнутся, образовывая множество складок. Его спутник же наоборот живёт словно на вечно включённом энергосберегающем режиме, стараясь по возможности даже не шевелиться. Хёнвон уже бы лапы свои отбросил и вовсю видел десятый сон, если бы рядом не было Кихёна, думает Чондэ. Чё худой, как спичка, но штаны на нем всё равно сидят в облипочку к восхищению Кима — и непонятно, где такие можно достать, ведь ноги у брюнета — две палки, по-другому не сказать. — Ешь, я сказал! — от разглядывания красивого лица, больших выделяющихся глаз и пухлых, привлекающих слишком много внимания губ Чё Чона отвлекло злобное шипение его соседа, который с напором матери всучил в тонкие, но большие ладони контейнер. — У тебя нет права отказываться.       Хёнвон лишь закатывает глаза, одной неудачной попытки отвертеться было достаточно, и парень решает не испытывать терпение своего друга.       Чондэ фыркает в термос, привлекая к себе внимание. Права отказываться, по всей видимости, он не давал никому, кому протягивает что-то съедобное. — Этот долбоёб настолько ленив, что даже жрать забывает, — с интонацией полной обиды громко проговорил Ю, объясняясь. — С такой работой один пропущенный приём пищи может стоить здоровья. — Что за работа, — ему не было интересно, скорее вопрос вырывается чисто на автомате. — Придурок, — шипит Чё, нервно пережёвывая остывающий рис. — Я же не в спецназе работаю, идиот. — Мне плевать, жри. За такой необязывающей болтовнёй, вливаясь в общение и осыпая новых знакомых шутками и анекдотами, подправленными громким смехом, Чондэ совсем не заметил, как прошло время. И когда поезд останавливается, а женский голос оповещает о прибытии в Инчхон, Ким вскакивает, извиняясь перед ребятами. — Было приятно с вами познакомиться. — Надеюсь, ещё встретимся, — улыбается Кихён и заставляет Чё тоже сказать что-нибудь, с усилием закидывая увесистую сумку, которая, наверно, больше его самого, себе на плечо. — Будь осторожней, — хрипит Хёнвон и выхватывает мешающую видеть друга вещь из рук Ю.       Удивлённо раскрывший рот Ким послушно идёт к выходу со станции, подпихиваемый торопящейся куда-то парочкой. Уже на улице за пределами арки Хёнвон легко хмыкает, объясняя. — Мы тут проездом, но надеюсь увидемся с тобой.       После, обращаясь уже к нервно реагирующему на слова Кихёну, он пихает его в противоположную от нужной Чену сторону и лениво что-то проговаривает, доставая телефон. Чондэ тупо смотрел на удаляющиеся фигуры минуту, а потом развернулся и постарался прибавить себе скорости, пытаясь отогнать желание спать.       Эта встреча была чем-то странным и, он бы даже сказал, сумбурным, чем-то выпадающим из общей картины его жизни. Кихён с Хёнвоном, как снег на голову, принесли в его жизнь то расслабление, так необходимое Чондэ. Это отличалось от вечерних чаепитий с Бэком. Эти ребята не вынуждали клетки его мозга активно вырабатывать серое вещество. Кихён заставил выпить приготовленное им рисовое молоко, а организм, так давно не принимающий нормальной пищи, за это только спасибо сказал. В общем и целом Ким чувствует, что способен жить дальше. Отдохнувшее сознание теперь требует отдыха телу и поторапливает скорее домой в тёплую бэкхёнову кровать.       Уже на подходе к нужной двери у ларька рядом с их с Бёном жилищем Чондэ высматривает знакомую долговязую фигуру, а мозг активно голосует за «смыться, пока не замечен». Но остановившись, не сделав даже пяти шагов, парень резко выдыхает и разворачивается к другу, быстрыми шагами приближаясь к нему. Тот его не заметил и дёрнулся, когда Чон быстро помахал перед глазами, отвлекая от пересчитывания мелочи на сигареты или выпивку — Ким слишком хорошо знает этого эльфа. — Напугал, — выпаливает Чанёль, хватаясь за сердце и прикрывая глаза. — Ты опять с работы? — Не твоё дело, — грубо отрезает парень, но он изначально не планировал вести поучительные или упрекающие беседы о себе. — Есть одно предложение.       Пак слушает внимательно, хотя в глазах плещется сомнение, конечно, вперемешку с удивлением и благодарностью. Сам план Чен придумал также находу и совсем недавно — его задачей было свести двух придурков на фестивале, ведь это потрясающий повод, а атмосфера просто не может не помочь в этом. В итоге Пак кивает, делая напоминание в телефоне на послезавтра и, счастливо улыбаясь, кланяется Чону чуть ли не в ноги. Не настроенный на принятие столь бурной и пылкой любви своего хёна Чен отмахивается и спешит к Бэку. Всё получится, осталось поговорить с другом, а чтобы тот не обиделся, Ким просто не скажет про Чанёля. Так и сделает.       Но когда парень оказывается внутри, помещение встречает его гулкой тишиной. На столе на кухне стоит тарелка супа и рис, уже остывшее, но Чондэ твёрдо ставит перед собой цель это съесть, конечно, сразу после горячего душа. Бэкхён спит в своей комнате, а будить его будет совсем кощунством, поэтому, решив, что сегодняшний день не такой плохой, каким мог бы быть, Ким с улыбкой отправляется в ванную.       Горячая вода освежает голову, расслабляет тело и помогает понять, что силы идти дальше у него пока ещё есть, хотя где-то внутри волком воет желание упасть и больше ни за что не вставать. Думать — слишком сложное и больное занятие, которое зачастило отравлять жизнь. Мозги должны придумывать пути наиболее оптимальные, а его собственные губят Кима с каждой новой мыслью.       Тем не менее сегодняшний день новой встречей со смешной и громкой парочкой вдохнул в парня свежие взгляды на завтрашний день. Он с больным восторгом предвкушал, как после планов на день зайдёт в магазин, встретиться с Мином, и они вместе зайдут в его скромную квартиру. Посидят, поболтают и разойдутся уставшие, но полные сил.       Такого состояния, близкого к эйфории, не наблюдалось у Чона как минимум год, максимум три. Ким выдыхает три раза чтобы успокоиться и садится за стол. Немного одиноко, но представляя Бёнову мягкую улыбку, пока тот готовил для него, Чондэ снова чувствует прилив тепла. Сегодняшний день щедр на такие моменты, кому за это быть благодарным, парень не знает.       Рис оказывается чуть менее съедобным, чем суп, но Чен честно отправил себе в желудок всё до последней ложки. Всё-таки чрезмерная радость тоже не очень хорошо влияет на мозги, иначе он бы подумал о том, что эта еда может вызвать, как минимум, несварение. Но мозги в который раз отказывают, и, чувствуя резко накатившую усталость Чондэ скидывает посуду в посудомойку и плетётся в комнату, где уже сладко посапытвает друг.       Противный червячок заткнут тихими надеждами на встречу с друзьями.       Надо было спросить у Кихёна номер.

☼☼☼

— Здравствуй, — парень напротив Чондэ мило улыбнулся, успокоив немного измотанные нервы. — Меня зовут Лухань, будем знакомы?       Чондэ протянул руку, тихо отвечая: — Ким Чондэ.       Милый и светлый, Лухань совсем не подходил этому наркопритону. Он выделялся и не вписывался, хотелось спросить, что он тут забыл, вычеркнуть из этой странной картины неизвестного художника. Разве ходят такие хорошие мальчики по таким плохим местам. — Вот и познакомились, — обманчиво ласково улыбнулся мужчина, который на тот момент ещё был главой всего этого. Настоящее имя называть он отказался. — Ближайшие лет десять вы будете работать бок о бок без права на увольнение. Как забавно, что оба по наследству должники.       Чондэ неловко отвёл взгляд, рассматривая миловидного напарника по несчастью. Лухань отвечал только яркой улыбкой, и язык не повернётся назвать эту улыбку не искренней.       Мужчина ушёл, указав двоим подросткам на дверь. Он не только выглядел пугающе, его глаза будто излучали угрозу. — Я буду оставлять вам задания через одноразовый мобильник, а мой номер запишите. Ни в коем случае имён не разглашать, иначе больше не заговорите.       Вонхо — это имя там, видимо, передавалось по наследству — провёл указательным пальцем от уха до уха и так по-доброму улыбнулся, что волосы дыбом встали.       Ребята вдвоём остались на улице, не совсем понимающие, не осознающие, на какую дорожку они ступили. Всё это только впереди, ну или позади в словах Бэкхёна. Они ещё не знают, как будут ненавидеть этот голос и широкую, даже мягкую улыбку одного единственного человека. А потом познакомятся с новым главой сей системы, большим парнем, мышцы которого Чондэ пугали до безумия, когда сам он был хлюпиком от рождения. С «новым» Вонхо они познакомяться через несколько лет и будут опасаться его намного больше. В его глазах всегда был какой-то непонятный отблеск, безумие ли это, тоска или ещё что, они не могли сказать, но слушали свою интуицию и старались не высовываться. — Лухань, — улыбается парень, а от его улыбки тает лёд, что воздвигает Вонхо в душе маленького Кима. — Я знаю, мы уже представились, как напарники, но давай будем друзьями. Хочу познакомить тебя кое с кем.       Что-то кольнуло внутри, а Чон вспомнил, что оставил старательно моющего посуду Бэка одного дома. Он думает о том, как сказать этому ребёнку, что его родители больше не вернутся, что не за чем убирать их комнату каждый день.       Он боится, что тот переутомится на работе на полставки. Боится, что заставляет, его слишком сильно волноваться за него.       А Лухань смотрит на него чистым взглядом, и что он тут вообще забыл — непонятно. Одним своим видом Хань освещает эту помойку, а Чондэ уже не думает, что всё в этой жизни кончено.       Чондэ хочется кричать на него, чтобы ушёл, чтобы скрылся, пока есть такая возможность. Ким думает, что сам бы с радостью отработал долг за него, но Лу всё ещё стоит и, улыбаясь, машет рукой. И будто чёрная, плотная воронка затягивает его в кромешную темноту пустого, как взгляды Чондэ, будущего. — Всё будет хорошо.       Истерика только сильнее завязывает тугие путы на руках и ногах. Глаза обжигает, а в горле ком, который хочется выплюнуть, но он только сильнее тянет свои лапы к яростно бьющемуся в груди сердцу. — Всё будет в порядке, проснись.       Что это? Кто это? Почему так жарко и так плохо? Почему лицо горит? — Я рядом.       Тепло и мягко, чьи-то нежные руки проводят по лицу, и почему-то размазывают горячую, горькую влагу. Откуда это, что это? Кажется, она разъедает кожу. Настолько, что шипит, словно из глаз льются не слёзы, а кислота. — Всё в порядке.       Чондэ распахивает глаза. В щекам крупными каплями бегут слёзы, а над головой, заботливо уложенной на колени друга, обеспокоенные глаза. Лицо Бэка так и кричит, что что-то не так. Чуть нахмуренные брови и сжатые в тонкую линию губы. Руки спички обнимают такое же худое тело и дрожат. Остановись. Расскажи. Но Чондэ сам не знает, что сейчас происходит и что именно он должен рассказать. А втягивать друга в свои проблемы он не собирается. Как и всегда. — Хочешь, я сегодня с тобой пройдусь?       Эта фраза крюком вырывает Кима из остатков кошмара. Лицо маленького Лу рассеивается так же быстро, как высыхают на лице слёзы, оставляя солёные дорожки, неприятно зудящие на нежной коже лица.       Чондэ берёт руку друга, по-хозяйски поглаживающую волосы, и отводит в сторону, поднимаясь. Всё позади, это был всего лишь сон, о котором не обязательно сейчас вообще думать. — Я в порядке, — искусное враньё. — Да, я вижу, Чондэ, — Бэк поднимается за ним, но отставать в этот раз, кажется, не собирается. — Ты кричал и плакал во сне, а вчера вернулся, чёрт знает, когда. Ты хоть помнишь, что завтра собирался со мной в Сеул?       Теперь очередь Бэкхёна вытаскивать Чона из говна? Они поменялись местами? Что-то подсказывает Киму, что он рановато сдаёт позиции. — Я помню, Бэкхён, но мне нужно закончить свою работу. — Ты заебал со своей работой.       Короткая фраза колит в самое сердце. Его тоже заебала его работа. Настолько осточертела, что Ким с радостью спрыгнул бы с самого высокого здания прямо здесь, в Инчхоне. Он заебался, он хочет уйти и отдохнуть. Он хочет, чтобы чувство ответственности за Лу и Минсока пропало. Он хочет перестать чувствовать чёртово влечение к парню лучшего друга.       А тут Бён, который не может выйти из своей ямы депрессии, кричит на него за то, что тот убивает себя. Ну не ирония ли?       Бэкхён больше ничего не говорит, он молча наблюдает, как Ким натягивает вчерашнюю одежду. В ней он ходит уже неделю, и попробуй заставь его сменить футболку. Чон проходит мимо друга и даже не смотрит на него. В портфель летит запасная одежда и заботливо приготовленный Бёном бенто.       Не сказанное вслух «спасибо» остаётся витать в воздухе и резать барабанные перепонки.       Уже собираясь закрыть за собой тяжёлую входную дверь, парень, не оборачиваясь, зная, что лицо у друга кислое и бледно недовольное, произносит: — До завтра. Если я буду не дома, давай встретимся прямо там, думаю, я сегодня уже уеду в Сеул, — опять врёт. Но Бэк верит. И кивает. Он ничего не знает, но уже давно привык просто верить.       Ким не планировал сначала сегодня работать, но решил сделать этому Вонхо прощальный подарок, или скорее маленькую гарантию, что убьют его не сразу. Хотя таким, как этот страшный в своей ярости человек, должно быть плевать на такие милостыни. Но Чон больше не хочет работать на этого бессовестного, безжалостного и беспощадного человека. Он хочет дать своим друзьям возможность уйти, смыться, может тоже куда-нибудь свалить с Бэкхёном. В Сеуле вероятность, что его смерть будет незаметна, как-то снижается, и хотя это нисколько не утешает, Чондэ, легко вздохнув, продолжает делать маленькие клады. Он решает поговорить об этом с Бэкхёном после того, как всё закончится.       Небо сереет, и жара, которая не сдавала всё гребанное лето, отступает. Небо наливается тяжёлыми тучами, готовясь к чему-то, а Чондэ накидывает толстовку, к вечеру заканчивая с последней партией порошка. Он ни к чему не готов.       Лёгкий дождик не возвращает в реальность, но уже более воодушевлённо Чондэ отправляется в магазин. С упоением он представляет, как вкусно накормит сегодня тощего Лу, и даже сам поест в компании дорогого человека. Фантазия настолько пустила корни в мозг парня, что в животе яростно скрутило, напоминая о нескольких днях дикой голодовки Почему-то вспомнилось, как новый знакомый почти силой напоил его рисовым отваром в поезде, и на языке появился приятный привкус домашней стряпни.       В корзину один за другим отправляется говядина, специи и рамен. Денег немного, но он готов их потратить сегодня. Настроение поднимается в предвкушении вкусного просмотра какого-нибудь весёлого фильма. — Тридцать тысяч вон.       Вечер сгущается, на небе появляются маленькие и большие звёзды. Ветер обдувает лицо, и Чондэ, немного ёжась, вбегает в парадную. Застыв перед собственной дверью, Чон в задумчивости набирает лапоухому знакомому сообщение.       «Не забудь. Завтра в Сеуле. Он будет там»       Телефон отправляется в задний карман и забывается, а ключи звенят, открывая давно заждавшуюся своего хозяина дверь.       В квартире тепло, но не жарко, веет чем-то холодным, и парень быстро смахивает это на волнение за друга, по которому за день тот успел настолько соскучиться, что готов задушить в объятиях с порога. Почему-то Ким думал, что застанет Луханя спящим, но услышав шум воды из ванной комнаты, понял, что тот после стольких волнений и вчерашней истерики, всё-таки решил смыть всё говно с себя. А Чондэ только и рад, что не придётся силой запихивать друга в душ смывать наросты апатии и депрессии, что тот свежим выйдет и поест, а Ким уж постарается вкусно его накормить его и заставит отвлечься.       Разбросав одежду, в одних только шортах, парень направился к кухонному столику в уголке студии. Из пакета сразу вытаскивает мясо и специи.       Через некоторое время квартира наполняется запахом жареного мяса, и шумом шипящего на сковороде масла. У Чондэ скручивает желудок, и он готов опустошить все приготовленное им сам, когда понимает, что вода всё ещё шумит, а Лухань даже не вышел поздороваться. Огонь выключается, а шипение потихоньку уменьшается. На фоне играет лёгкая музыка, которую Чон включил перед тем, как начать творить. Но она только придаёт ситуации большей нервозности.       Непонятное чувство заставляет его закашляться, почти задохнуться. Уже не только желудок скручивает. Внутри всё на иголках, а в руке нож в зажатых судорогой пальцах.       Медленно, а это медленно тянется вечность, Чондэ на ватных ногах подходит к незапертой комнате. Когда Чен оказывается около ванной, а рука тянется к ручке, из глаз ручьём текут слёзы, потому что следы крови на двери, на полу и на стенах. Он не знал, он не знает. Он не понимает. Спасите его. Как это теперь развидеть. За что с ним так?       Что это. Как это. Произошло. Почему?       Почему он это видит, почему, что происходит.       Лухань. Судорожно дышит. Судорожно и тяжело. Из носа, изо рта течёт красная, ярко красная влага. И Киму не хочется думать о том, что он знает, что это. Лу такой бледный и похож на самую красивую, как в древнем Китае, фарфоровую куклу. Он настолько красив, но красный цвет его нисколько не красит.       Музыка не перекрывает слёзные хрипы и попытки кричать. Музыка гудит в голове Чондэ, заставляет его ненавидеть нежную мелодию. — Хён.       Чондэ роняет кухонный предмет и подбегает к телу, что облокотившись к душевой кабинке валяется в луже собственной крови. — Хён!       Его глаза открыты и медленно осматривают вбежавшего в комнату Чондэ, он ещё жив. Его глаза смотрят прямо на Кима. А тот в панике смотрит на него и почти не слышит, что кричит, не чувствует, что плачет навзрыд. — Хён, сейчас. — Сейчас. — Дыши. — Только глаза не закрывай.       Руки дрожат, они в крови, он пытается зажать рваную рану на запястье и поднять руку, чтобы остановить кровотечение, но на второй руке такая же некрасивая рана. Он весь дрожит в такт телу Лухана. Чондэ хватает полотенца и дрожащими руками заматывает красные разводы на коже, скрывая страшные порезы. — Зачем. — Лу, зачем, — Чондэ кричит в истерике, обращаясь к умирающему другу. Он запутался и кровавым пальцами, оставляя на телефоне багровые отпечатки, набирает номер. — Помогите. — Помогите. — Тут попытка суицида. — Пожалуйста скорее.

☼☼☼

— Он в крайне опасном состоянии, и, разумеется, останется здесь, — говорит врач, а Чондэ пропускает все слова мимо ушей. Он смотрит на капельницу, на иголку в тонкой руке друга. На пропитанные кровью бинты на предплечьях. Их скоро снова надо будет менять, но этого парень уже не увидит.       «Попытка суицида»       «Состояние нестабильное»       Сердце снова заходится, а в голове бессонная ночь в ожидании вердикта хирургов. Они приехали почти сразу. Лухань даже не пытался что-то говорить, глаза хоть и были открыты, но парень уже был в беспамятстве. А Чондэ не упал, не впал в похожее состояние только потому что был один. Один.       Минсок.       А как же Минсок-хён?       Для чего всё это? В чём смысл?       На часах светилось издевательски половина пятого вечера. Операция длилась больше десяти часов и около пяти часов отпаивали самого Кима, и сейчас Чондэ вдруг вспомнил, что у Бэка должно быть свидание. Что он хотел встретить их, что хотел увидеть, как у друга всё наладится. Но кто же знал, что один из самых дорогих ему людей решит уйти из жизни.       Бэкхён, должно быть, скоро вернётся. Или он сегодня не вернётся?       Какая к чёрту разница, когда твой друг чуть не покончил с собой? Какая вообще разница, если он сейчас всё ещё умирает?       Нахуй этот мир, когда он доводит людей до такого. Человека, который был полон надежд. Человека, который каждый день мечтал о том, куда увезёт своего любимого хёна. Скорее уж Чондэ вскрыл бы себе вены, чем Лу. Это же Лу!       Первый звонок Чондэ пропускает. Он сидит в коридоре, потому что из палаты врачи его выпихнули, посоветовав своего какого-то психолога. Спасибо, не нужен ему психолог. Верните ему его друга.       Не нужен ему психолог, повторяет про себя Чондэ. Ему нужна нормальная жизнь. Его всё заебало. Он заколебался, он хочет исчезнуть и не чувствовать всего того, что в нём горит. Он не хочет быть игрушкой в руках такого человека, как Вонхо. А он уж, Чон уверен, наслаждается происходящим — упивается их беспомощностью.       Второй звонок ударяет по ушам. Он не хочет видеть на экране заветное имя и не хочет отвечать. Окровавленным пальцем Ким проводит по мобильнику, будто стараясь стереть. Стереть с экрана, с полотна этого мира. Убить. Это имя. — Слушаю. — Ты там, да? — … — Да ладно, я знаю, что ты около Лу, — хриплый голос, не торопясь, расстягивает гласные. Ким почему-то думает, что тот знает. Вонхо знает и скорее всего он же и был виновником произошедшего. Истерика накатывает вновь. Произошедшее снова встаёт перед глазами, а в голове вырисовывается полная картина. Неужели. — Не повторяй его ошибок.       Нет. Нет. Нет. Нет нет нет нет нет. Не может быть.       Он действительно ему угрожает. И он действительно чуть не лишил жизни человека. И Ким почему-то догадывается, что лишил бы, если бы его планы не испортил сам Чондэ. — Что ты несёшь? — Ого.       Чондэ. Первый раз ты позволяешь себе такое. Соберись, иначе тебя прикончат. — Слушай. Наш оленёнок не захотел спокойной жизни. Если ты хочешь, чтобы ваш дорогой журналист продолжил дышать, сиди на жопе ровно.       … — Ты понял меня? — Что ты с ним сделал?       В телефоне раздаются гудки. Этот говнюк повесил трубку, а у Чондэ дрожат руки и потеют ладони. В голове каша. Чондэ устал от этого мира, и он бы тихо последовал примеру Луханя, если бы не. Лухан не пошёл по плану Вонхо. Лухан не хотел умирать. Лухан хотел спрятаться.       Но у него не получилось.       Это не попытка уйти из жизни.       Это покушение на убийство.       Если бы не Минсок, который сейчас совершенно один, Чондэ скорее всего побежал бы в полицию. Но он не может разорваться. Он не может. Ничего не может. — ЧТО ТЫ С НИМ СДЕЛАЛ???       Чондэ не замечает, как по красным от слёз и крови щекам снова стекает горячая влага. Он не замечает, как вскакивает, как его голос отдаётся эхом в пустом коридоре, а вопли тонут в поглощающей их тишине.       Он не может за ночь лишиться всего.       Кто-нибудь, помогите. Помогите пережить это. Помогите ему.       Ноги несут его в знакомом направлении. А в руках мобильник.       Он успеет. Он не может не успеть, хотя до дома Минсока от больницы бежать часа пол, а ждать транспорт ещё дольше.       Гудки останавливаются и сонный, чем-то знакомый голос на том конце оповещает Чондэ, что его слушают. — В паре кварталов от меня, — голос срывается. Он в истерике. Так не бывает, он же не в триллере. Что происходит. — Я вас слушаю, говорите, — торопят его в трубку уже более серьёзно. Парень на том конце проснулся и понял, что что-то происходит только по запыхавшемуся голосу. — В паре кварталов от меня планируется нападение. Жертва Ким Минсок. Я еду туда, прошу, скорее. Я могу не успеть. Прошу.       Чондэ сбивчиво диктует адрес. — Прошу направьте туда кого-нибудь. — Умоляю.       Гудки. Телефон сел. Сука.       Охуенно. Слёзы не перестают течь, ноги болят, но Ким даже не думает останавливаться. Людей на улице почти нет, а редкие прохожие провожают его взволнованными взглядами. Конечно. Измотанный парень в крови — своей или чужой — волнение объяснимо. Но Чондэ не об этом думает.       Перед глазами бледное лицо Лу. Он должен. Должен помочь им. Быть вместе. Он должен был быть на месте Луханя. Он должен страдать. Эти люди слишком хорошие для всего, что происходит.       Помогите. Это не может быть правдой. Это всё плохой сон. Он не замечает, как оказывается у заветной квартиры.       Ким дёргает за ручку слишком сильно, ведь дверь оказывается не заперта.       И что-то внутри разбивается вдребезги.       Что-то падает. Беззвучно. Это молниеносно и в то же время непозволительно медленно падает что-то внутри него самого. Сердце ухает в пятки.       Минсока внутри нет. Всё перевёрнуто. Всё. Вверх. Дном.       Что здесь произошло. Что. Чёрт подери. Здесь. Произошло.       Почему за один день один из друзей пропал, а другой почти покончил с собой. За что ему всё это. Он точно в чём-то провинился. Перед глазами улыбка Минсока.       Ухает вниз сердце ещё раз, и в момент он уже ничего не чувствует. Где Бэкхён? Он должен быть с Чанёлем.       На единственном нетронутом предмете мебели. Лежит записка.       Чондэ вроде уже не дышит.       «Ты закончишь так же, как твой друг.»       Слёзы продолжают литься, крики вырываются хрипами, но кого волнует, что у человека приступ неконтролируемой паники.       Всё внутри сжимается и разжимается. Ему хочется вернуться во времени, но понимание невозможности своего желания приводит только в ещё большее отчаяние. Воздуха критически не хватает.       Шатаясь — ноги совсем не держат — Чондэ выходит на улицу.       Он не знает, что теперь ему делать. Где Минсок?       Мозг активно рисует окровавленное тело с двумя рваными ранами на запястьях. Парень машет головой, стараясь отогнать кошмар наяву.       Мысль о том, что Минсока уже нашли. Его человека уже нашли, и что с ним могли сделать.       Отчаяние. Страх. Безнадёжность. Что ещё чувствует человек на грани? Пустоту?       В голове настолько всё перемешалось.       Всё так плохо, Чондэ никогда не думал, что всё может кончиться вот так.       Кончиться?       Да.       В голове лишь то, что он хочет, чтобы всё это закончилось. Он хочет. Перестать. Дышать.       Кажется в шкафчике Бэкхёна были аптечные лезвия.       Нет. Остановись, Ким Чондэ, или ты действительно закончишь так же, как Лухань.       В голове вырисовывается картина. Беспомощный Бэкхён пытается отбиться от громоздкого и жестокого Вонхо.       А вдруг этот человек действительно пойдёт туда, где последние полгода ошивался Чон, чтобы прикончить его, а найдёт там Бёна? Беззащитного и хрупкого. Бэкхёна, который всё это время пытался вразумить Чондэ.       Чондэ не простит себе, если с ним что-нибудь случится.       Небо всё такое же серое темнеет на глазах. Ещё только восемь вечера, но уже стоит темень. По пути парню удалось привести в порядок своё дыхание, потому что его паника только усугубляла ситуацию. В конце концов, он оставил номер и полиции и в больнице, если состояние Лу изменится или найдут хоть какие-то следы Минсок-хёна.       Телефон сел и был оставлен где-то по дороге, но об этом Ким успешно забыл.       На улице нет уже никого, а Киму еле удавалось не окунуться в свои, глубокие думы. Депрессия, мучавшая его этот год, нахлынула с новой силой и, будто решила сожрать его целиком за один вечер. Всё происходящее сбивало с толку.       Сердце в который раз за день ухает в пятки.       Дверь. Почему дверь открыта. Бэкхён не мог оставить её незапертой, когда уезжал не куда-то, а в Сеул.       Раз. Два. Выдох. Всего-то. Зайти и проверить, всё ли на месте. Как с квартирой Минсока.       Нет, не так. Что-то было совсем не так. В воздухе веяло опасностью, но деваться было некуда. Назад дороги нет, если там Бэкхён истекает кровью, то полицию ждать он не будет. Даже если и нет, вряд-ли оставит друга. Он не сможет.       Дверь открывается без усилий, отходит, впуская с улицы в помещение плотную ночь. В квартире горит свет, но тишина не позволяет Чондэ расслабиться. Там, где-то дальше, горит свет в ванной комнате и у парня ёкает сердце. Картинка не даёт покоя, и всего бы ничего.       Если бы не.       По голове бьют чем-то тяжёлым, а по затылку растекается тягучая, влажная боль. Пульсирует и извивается, но не даёт потерять сознание. — О-па.       Чондэ падает безвольной куклой под ноги парню, ждавшему его в родном доме. Перед глазами тот, кого он так боялся и ожидал увидеть. Кошмар последнего года. Тот, кто отобрал у него лучших друзей. Тот, что сейчас пытается отобрать его жизнь. — Вот мы снова и встретились, Ким Чондэ. — Ты…       Силы говорить ещё были. Другое дело, что ему нечего было сказать. Его сейчас убьют, и всё о чем он может думать, это ни о чём. Так сложно перед смертью выбрать самый счастливый момент. Или, например, момент, за который стыдно больше всего. — Ты же ведь тоже понимаешь, что я не чай пить пришёл, — крупный парень подхватывает Чондэ, словно тот ничего не весит, и несёт в ванную, где мешком бросает к душевой кабинке. Прямо как Луханя. Чондэ узнаёт почерк. — Хотел бы я с тобой поболтать, парень, но времени категорически не хватает.       Вонхо выглят нервным и дёрганным.       Чондэ вспоминает.       Моменты, когда улыбки были наиболее искренними. Которые не хотелось бы забыть. Моменты, которые хотелось бы стереть из истории, не только биографии его самого.       Моменты, которые он упустил.       Гора мышц возвышалась над ним, а в мокрых пальцах сияло в свете искусственного солнца лезвие.       Озарение пришло сиюсекундно. Он не хочет умирать.       Вот Лухан так же лежит, не может пошевелиться, а мучитель медленно вскрывает ему вены так, чтобы зашить было невозможно. Чондэ представляет, как плохо и больно было другу, а на глаза наворачиваются слёзы. Сам он сейчас в таком же положении.       Он представляет, что будет с Бэкхёном, когда тот, счастливый и радостный, вернётся домой, а вместо тёплого обеда и поздравлений его встретит холодный труп. А ведь все поверят, что он сделал это сам. Никто не задумается, что умирать то на самом деле Ким не хотел.       Руку обхватывают холодные сильные пальцы, а на предплечье вдруг ощущается огромная, режущая дыра. И она расширяется. Чондэ кричит, пока крик не сменяется хрипом, а из горла не идёт хлюпающим звуком кровь. Острота боли пульсирует с запястья до сгиба логтя, а руку обволакивает горячая влага, когда её, наконец, отпускают, и конечность, больно ударившись о влажный кафель, падает.       Всё происходит очень быстро, хотя время тягучей патокой опутывает сознание, когда в глазах начинает темнеть, а в коридоре слышатся шаги и шум. — Ким, ёб твою мать, Чондэ! — такое родное и истиричное. Уходи, кричит разум, но губы лишь беззвучно шевелятся. Из груди всё ещё вырывается только хрипы, а кровь продолжает покидать худое тело. — Блять! — слёзное и басистое, Ким мог бы угадать чьё, но сил уже не остаётся. Крепкие руки от него с силой отдирают, а тело, поднимая, аккуратно опускают на носилки, так кажется умирающему мозгу. — Твари!       Темнота и, кажется, это тот покой, о котором он так всегда мечтал. Только он приходит совсем не вовремя, ведь лицо Минсока всё ещё маячит. Кажется, словно из глаз полились слёзы.

☼☼☼

      Темнота. И мерзкий. Такой знакомый, но уже очень, противный писк аппарата. Этот писк оповещает, что парень ещё жив. Он жалеет? Нет? Он хочет вскочить и выдернуть чёртову иглу из своих вен, но сил критически не хватает даже просто для того, чтобы открыть чёртовы глаза. Он чувствует тяжесть рядом со своими ногами. Он хочет открыть глаза и это стоит ему огромных усилий.       Но почему. Почему из глаз. Снова. Льются. Слёзы. Почему. — Он проснулся.       Знакомый. Такой дико знакомый голос. Где он его слышал?       Тяжесть у ног пропала, вместо неё перед глазами с плывущей картинкой появляется лицо. Родное. Заплаканное. Измученное. Лицо.       Минсок изменился. Он похудел, а в светлых волосах виднеются родные тёмные корни. Лицо осунулось настолько, что на по природе округлых щеках видны острые скулы. — Сколько… — вопрос остался недосказанным. Чондэ испугался собственного голоса. От него тоже, кажется, ничего не осталось. — Два дня. Ты провёл в таком состоянии два дня.       Этот голос, прозвучавший из-за спины Минсока. Сильный. Плачущий. Родной. Упрекающий. — Я говорил тебе уходить. Я говорил тебе, ебанутый, сваливать. Но ты, — Бэкхён ударился в истерику, а Ким замечает, как трясущееся тело обнимают крепкие руки. Чанёль молодец. Эти руки больше не отпустят своё счастье. Ким хотел бы иметь такие же руки, чтобы обнять своё счастье и больше никогда не отпускать. — Ты никогда меня не слушал.       Больше они ничего не говорили. В воздухе летала скорбь, а Чондэ боялся спросить, как себя чувствует Лу. Минсок, не прекращая, плакал. Ким боялся услышать, что происходило, пока он был в отключке.       И тем не менее через какое-то время к ним присоединились ещё двое. Чондэ их знал. О боже, как тесен мир.       Кихён выглядел так же, как в их первую встречу. Маленький, худощавый и вечно о чём-то переживающий, он ни на шаг не отходил от Хёнвона. Тот не обращал внимания на мельтишения мелкого по его меркам напарника, рассказывая о том, как они пытались выследить человека, известного в этом районе, как Вонхо. И если бы не Лухань и Ким Чондэ, вряд-ли у них бы это вышло. Рассказ о том, какую роль парень сыграл в их спектакле, они все решили оставить на потом.       Хёнвон поблагодарил его, и может, даже не соврал, выражая надежду на дальнейшее общение. Кихён активно кивал, но больше ничего не говорил. Он пустым взглядом окидывал комнату и будто что-то вспоминал.       Однако в душе не горело ничего. В такие моменты психиатр обычно спрашивает. Ты хочешь умереть. Ты знаешь, как умереть. Или ты готов умереть.       Чондэ прошёл все три стадии. Он устал. Он больше не хочет это терпеть. Но рядом с ним Минсок, и Ким не хочет знать, почему старший ни на минуту не отходит в другую палату к своему парню. Он не хочет знать, что произошло.       Он не хочет знать, когда единственный родной человек назначил похороны и кто будет приглашён.       Чондэ не хочет знать, что он выживет и как будет бороться со своим прошлым дальше.       Чондэ устал, но люди приходящие в его палату изо дня в день и приносящие ему фрукты. Делают его мир намного легче.       Он чувствует, как мир делится и теперь находится не только на узких плечах Чондэ. Каждый из них старается увезти по кусочку этого дурацкого. Ёбнутого на всю голову. Мира.