порядок.

каждое слово, всплывающее в голове, обвивает мерзостный запах крови и еле уловимый травяной. смесь одурманивает, поэтому все мысли смешались в кашу единого безобразия. гэвин лишь косится сломлено на ричарда, пока тот с совершенным равнодушием с корнем вырывает маки из своей кожи. их пламенно-красный цвет блистает на короткое мгновение в воздухе, а затем растворяется в брызгах голубой крови. напарнику не больно, нет. он только пустотой во взгляде обжигает лишний раз гэвина, когда они смотрят друг на друга, и молчит необыкновенной тишиной. тириум голубыми змеями стекал по рукам ричарда, капли практически звонко разбивались о кафель, разлетаясь маленькими крапинками по плитке, раз-два-три-раз-два-три, отсчитывая свой вальс. вслушиваться в эту мелодию невозможно. рид старается не смотреть на раны напарника и усыпчатый голубыми пятнами пол. в радужках осень пасмурная — серая, грязная. никакая. а детектив всё равно в ней что-то находит. — ты как? — сухо интересуется гэвин, потому что горло уже терзало безмолвие. внутри него что-то клокочет беспрерывно, проползающая по телу дрожь словно задевает раны. раны. чёрт. гэвин отворачивается, цепляет устало взглядом мерцание сломанной лампы в участке, когда ричард отпивает немного тириума из бутылки. андроид слизывает оставшиеся на губах капли. рид же понимает, что спрашивать такое бессмысленно, но всё равно ждёт ответа почему-то. — в порядке. да в каком, блять, таком порядке? в прошлый раз он тоже был в порядке, когда чуть не оторвало руку, а вот гэвин тогда кричал в агонии, срывая голос, пока стебли разрывали кожу, а корень глубоко уходил внутрь, огибая вены. тогда он понял, почему лепестки имеют такой насыщенно-красный оттенок. из-за его же крови, которую они выжимают из тела нескончаемо. каплю за каплей, пока он сам увядает в этой муке, что пахнет металлом и травой. удивительно, почему у последнего получилось выжить, и невероятно повезло, что рука не оторвалась к чертям. ведь гэвин не сможет заменить её на новую, вместо внутренностей у него не биосхемы, а в венах течёт настоящая горячая кровь, а не тириум. ведь гэвину позволена только одна попытка проебаться на задании, после которой сразу идёт смерть. сегодня он чуть её не истратил. он один хрупкий до невозможности. блять, они же совершенно разные. так какого хуя? какого хуя ричард вновь повторяет, что всё в порядке?! рид сминает в кулаке ткань белого пиджака, что укрывает плечи, хочет сорвать его, сбросить и сжечь на ближайшей помойке, но не может. вдыхает запах одеколона, и мурашки неожиданно рассыпаются по всему телу. зачем ричарду одеколон? да как раз-таки ради этих самых мурашек. — а вы? «колени почти соприкасаются», — мысль горьким смешком пролетает в голове. — я тоже в порядке, — на враньё враньём отвечает гэвин, и во рту разливается вкус отвращения к самому себе от этих слов. он разглядывает узор шрамов на тыльной стороне ладони, разбитые костяшки. его кожа не бумага, но багровые линии, словно буквы, вырисовываются, отпечатываются воспоминаниями. а что написано там — сам не понимает. видя в этом человеке невероятную картину настоящей жизни, сам ричард лишь цветами обрастал бесконечно. они снова возвращаются к этой точке: терзают друг друга, сами того не желая, а после спасают, зализывая раны. ричард же понимал, что хранят в себе эти тонкие бледные полосы и пятна. улыбался грустно своим мыслям, — опять что-то придуманное и нелепое, но ричард даже не искал другого названия, — а гэвину ничего не рассказывал. он же весь на части разобран, разбит, разлетелся теми самыми полыхающими лепестками маков. ричарду невыносимо смотреть на такого гэвина рида — в этом и заключается его доля страданий. и ведь давится андроид несуществующими чувствами. у него сердца-то нет банально. «один анекдот длинною в жизнь», — кричали истерично слова в голове детектива. «твоя родственная душа — напарник. так ещё и андроид» смешно. пиздецки. лучшая история для какой-нибудь пёстрой до блевоты вечеринки. весело. гэвин пока не умер, а уже гниёт. мысли занозами под ногти вбиваются, тот даже не кричит. сколько раз клялся стенам бесцветным, что не будет цепляться за руки людей. сколько раз он обманывал самого себя, идиот. в эту мешанину проталкивается осознание, что из него вышел бы самый замечательный самоубийца. и лучший лжец. он не человек — не считается. с трепетом ричард проводит самыми кончиками пальцев по шрамам на руках. рида словно пробивает током от этого, но всё равно молчит, без гордости её уже нет, хватит пиздеть. ему просто нечего сказать. нахуй, если вселенная всё давным-давно сказала, когда связала его с ебанным андроидом? но ему действительно нравятся молнии почти неощутимой боли, расползающиеся по венам, сжигающие тело изнутри. достаточно тепла некой сухой привязанности, что объединяла их. привычка быть рядом. привычка страдать. привычка вырывать из себя пылающие красным маки. сначала небо поражает гром, а после его нещадно терзают кривые белые линии. только вот гэвин совсем не хотел быть тем самым небом. но молнии отражались в глазах ричарда. так заполнялась осень в его радужках, детективу хватало и этого. влюблённость стоит на пиздецко-опасной грани с дешёвым (как то вино, которое он заливал в своё и без того хрупкое тело нескончаемыми бокалами) использованием последних не-чувств напарника, ведь своих не осталось. почему последних? да потому что гэвин уверен, что просто-напросто их не увидит больше. не доживёт. «детектив, вам не стоит столько выпивать. прекратите, пожалуйста». сердце больно бьётся о рёбра, раздалбливая те в пыль, что затем оседает на дне желудка. словно снег. среди внутренностей. вспышки молний разлетаются по коже, тянясь вслед за пальцами андроида, что нежно касаются, наверно, — детективу так казалось, — каждой клетки. ричард не отрывает от валяющихся на полу цветов всё такой же опустошённый взгляд, словно что-то обдумывая. беспрерывно прокручивая одно и то же в голове: «он страдает из-за меня». эти слова перебивают все команды, приводят за собой очередные программные сбои, в которых ричард беспомощно теряется. и каждый раз, когда ему приходится с предельной осторожностью срезать стебли маков, медленно вытягивать тонкий корень, чтобы случайно ничего не задеть, пока гэвин шипит от боли, срываясь на крик, ричард чувствует себя обессиленно виноватым. и так по кругу: гэвин-ричард-гэвин-ричард. сейчас его человек не в порядке — увязанный бинтами, местами поломанный, но всё ещё искрящийся. тускло, слабо. но в огоньках, что изредка вспыхивают в его голубых глазах, горит жизнь. да, он жив. гэвин не верит, а ричард, не сдаваясь, всё пытается доказать ему это. детектив вымученно положил голову на плечо напарника, устало глаза прикрыв, потому что яркие лепестки словно выжигают их одним лишь видом, обвивая пламенными языками глазные яблоки, заползая внутрь, к мозгу. вот оно — безумие. программный сбой. андроид тратит несколько коротких секунд на анализ, а после накрывает ладонь гэвина своей. тот вновь не реагирует. тогда ричарда успокаивает только его тихое дыхание. — я заебался, — неожиданно мысли вслух проговаривает рид. еле слышно. в голове всё тягучее, сравнимое с магмой. он вот-вот уснёт. надеется, что не проснётся ричарду почему-то сразу хочется ответить: «я тоже», но молчит. прячет горькую улыбку в тёмных волосах детектива, зачем-то оставляет невесомый поцелуй, который он всё равно как будто не заметит, и так же хочет уснуть, держа руку гэвина в своей, чувствуя ритм пульса. андроидам не нужен сон. ричарду нужен гэвин. а гэвину нужна своя реабилитация, свой кислород. ему нужен ричард. поломанная лампа в участке снова мигает, в последний раз осветив лежащие на полу цветы, испачканные в тириуме. ричарду немного смешно, когда именно в эту секунду он находит всю иронию среди всех лепестков мака: «давай любить друг друга, пока есть время». порядок пылающего красного — сумасшествие.