Silence for two

      

«И не найти мне рая одному,       Потому что рай мой — это ты.       И нет тебе спасенья от меня,       Потому что я тебя люблю.»

      1. SYML — body       Шорох перелистываемой страницы практически не слышим, едва ли он мог оторвать от чтения. Бумага на ощупь приятна, немного пожелтевшие страницы пахли чем-то загадочным и странным. Желание узнать, познать, как можно больше разгоралось каждый раз, стоило раскрыть твердую, темную обложку книги. Хотелось узнать больше. Хотелось утонуть в этой магии, непознанной ранее энергии, и утонуть в этих складывающихся в нереальную картину словах.       Тишина. Здесь не было людей, лишь тишина, принявшая в свои объятья и её. Она сливается, не двигается специально, лишь через короткое время перелистывая страницу за страницей. Здесь было тихо и лишь её спокойное дыхание прорывалось сквозь завесу плотного ватного одеяла. Поглощающая тишина — лучше любой музыки подходила в этой ситуации. Ведь в голове её грохочет звук, разливается перед глазами кровавые реки. Перед её глазами текст — в голове настоящий Армагеддон для одно лишь человека. Она не завидует маньяку в произведении. Ведь жертва, когда-то очернённая им, стала его собственным Богом. Который может решить самый важный вопрос в его жизни. Быстра смерть или же длительные, бесконечные муки. Думаю, можно легко догадаться, что выбрал это маленький Божок. Девушка буквально слышит его крики в своей голове.       Тишина прерывается звоном стакана о блюдце. Опустошённый на половину, прозрачный сосуд отпускают изящные руки. Пальцы лишатся тепла. Зато тепло разливается по телу. Горячая, терпкая жидкость обжигает мгновение горло, спускается вниз и она ощущает движение остывшего кипятка внутри себя. Мгновенное блаженство и снова холодно. Она уже привыкла. В последнее время это чувство возвращается всё чаще. Обычная прохлада, приятная, вызывавшая мурашки по телу. Сейчас же она начинала мёрзнуть.       Осень в этом году выдавалась капризной, непредсказуемой и по-настоящему бесящей. Теплая, настолько, что в пору раздеваться до шорт с майками, а затем резкое похолодание, без предупреждения, без права на капитуляцию. Природа устраивала людям встряску, настоящие американские горки. От капризов погоды у неё постоянно болела голова. Надоедает непостоянность.       Темно-синий свитшот, примерно на два размера больше нужного, натягивается до ладоней, оставляя открытыми лишь кончики длинных пальцев. Худые, идеально подходящие для пианиста. Да, она пыталась. Хотела научиться профессионально играть, была у неё такая детская мечта. Только вот, мечты всегда остаются мечтами. Она не принцесса. Она не заслуживает сказки на ночь.       Ноги трутся друг об друга, а юбка одергивается вниз, будто девушка и вправду надеялась так согреться. Было холодно, но ей нельзя отрываться от чтения ни на минуту. Иначе картинка в голове расплывётся миражом, и она не сможет запомнить её настолько досконально и четко, что бы её можно было не отличить от реальности. Ведь иначе она станет совсем бесполезной. Ладонь накрывает раскрытый в беззвучном зевке рот, что могло показаться — это был безмолвный крик ужаса. Но нет. Такие картины она давно научилась воспроизводить в реальности. Реальность, которую она сама способна создать.       София — значит мудрая, но в чём проявлялась мудрость её, девушка не понимала. По жизни она не отличалась умом, точнее, не блистала особенными дарами с выше. Она училась по мере возможностей, старалась, как и все дети в классе. Но не было у неё такого запала, чтобы быть лучше всех. Не было желания выделяться. Она и так была слишком заметной. София считала, что ей просто не повезло по жизни. Так складывалась ситуация, что девушка постепенно оставалась полностью одна. Ей это не нравилось, ей хотелось это исправить. Да только не получалось ей исправить свою жизнь. Кто-то там, наверху, её точно не любил.       Первое разочарование в её жизни: потеря матери. Светлый человек, любящий мир и людей, оставил в одиночестве людей, нуждавшиеся в ней больше всего на свете. Мужа и двух дочерей. Две близняшки, родившиеся с разницей в пять минут, стали одинокими звёздочками в небе. Не знающие, что такое материнская любовь. София её не помнит, от того и не было так больно. Просто было обидно, когда люди, те же одноклассники, начинали обсуждать подарки родителей или же просто заходила тема разговора о таких важных людях. Было обидно, что сама ничего не может ответить. Мать им заменила бабушка, родная и мудрая женщина. Она была им самым сокровенным «Мама». А на них косили взгляды. Мама — это та, кто вырастил и дарил сердечную любовь, всем же было важно, что она их не родила. Бабушка не мама. Плевать. Софии было абсолютно плевать.       Второе было, когда же их сокровенная «Мама» была предана земле. Больно, обидно и жалко. Но возраст и болезни сказались на неё особенно сильно. Им было по десять лет. Рано. Женщина тоже это понимала. В итоге они остались втроём. Самые важные, так сильно державшиеся друг за друга. Они верили, что больше никогда их не разлучат боль, что никогда эти трое не будут разделены землёй. Папа, София и Анастасия. Так вот и жили. Отец работал в поте лица, ради их блага, а София, то ли из-за своего роста, то ли из-за своего прыткого ума, решила повзрослеть рано. Сестра помогала во всём, тоже старалась не отставать и брала пример со старшей. Но не было в её глазах этого не детского понимания. У Софии было это. И это стало главной проблемой для неё.       У Анастасии была дружелюбная причуда. Простая и одновременно забавная. Такая же яркая, как она сама. Изменение цвета. Казалось бы, совершенно неполезная причуда, ничего особенного в ней нет. Только она сама была приятным человеком. Открыта, ярка, от неё несло жаром солнца. И разноцветные краски сопровождая их по жизни, младшая стала стержнем семьи, ярким лучиком солнца, от которого уставший отец всегда улыбался. А Софии было не до этого.       Не сказать, что София была злой или угрюмой. Нет, она так же любила смеяться, играть и веселиться. Только ей пришлось быстро повзрослеть и думать не только о друзьях, но и о проблемах. Она не любила свою причуду. Она была настолько же бесполезной, как и причуда сестры. Глупая, абсолютно не нужная. Софии было бы легче, если бы её вообще не существовало. Но она есть. И ей приходится мириться с этим.       А затем в их семье появился Рак. Страшно, ужасно, катастрофически плохо. Они его не спасли. Обидно. Врачи не сумели излечить его. А Бог, которому они всю жизнь молились, оставался так же глух, как и раньше. Вера не спасла Отца. Вера не спасла их от одиночества. В тот момент и появилась эта морозная судорога внутри. С тех самых пор, беззаботное лицо сестры стало настоящим бременем. Очень сложно улыбаться в ответ, когда тебе хочется сжечь этот чертов мир дотла. Они переехали к тёте, её мужу и двум маленьким дочерям. Было не так плохо. Да только начались проблемы.       Причуда показала себя с другой стороны, когда София, всегда ведущая себя мудро, сглупила самым ужасным способом. Её пониженная самооценка сказалась плохо именно на ней. И пусть она была не настолько красива, как одноклассницы из параллели, но в ней был шарм. И этот спокойный взгляд, скрывавший за своей серостью настоящее голубое небо. Высокая, стройная, с простой, абсолютно, внешностью. Светло-русые кудряшки на голове, всегда завязанные в тугой хвостик. Её не замечали. Зато тот странный мужчина заметил.       Она отбивалась как могла. Кусалась, царапала лицо, вырывалась из рук. Но он был, как на зло, отвратительно сильный. Не получалось вырваться из его мерзких рук. И не было шанса на спасения, Софии не было куда бежать. Мир для не почернел до его же взгляда, мелких, черных глазёнок. Она проснулась, перестала мечтать о мире без боли и страха. Что когда-нибудь всё будет хорошо и герои, чьё количество в наше время было гигантским, смогут изменить мир в лучшую сторону. Она очнулась от своих же мечт, заставив их испариться, раствориться, словно сон. И она проснулась, когда почувствовала жирные пальцы на ягодицах и непонятную твердость между ног.       Тело среагировало непонятно и странно. Софии было не ясно тогда, что произошло и почему она сделала именно так. Не кричала, голос давно осип от криков, которые никто не слышал. Резкое касание мягкой руки ко лбу и она проваливается в бездну. Настолько глубокую, как ночное небо, как бездонная гладь моря. Она представила в этой темноте спасение, но страх передался не ей. А этому невезучему человеку. Теперь же его крики раздавались в подворотне, что даже крысы разбежались по своим углам. Его раздирали собаки, их клыки разрывали его кожу, вгрызались в глаза и разрывали кишки. Кусали, заглушали своим лаем его хриплые крики от порванных голосовых связок. Он мучился не долго. В реальности же тело билось в конвульсиях на грязном асфальте. Он затих спустя минуту.       Она опомнилась только после того, как последний хрип вырывался из его горла. И страх перешёл обратно к ней, вместе с неописуемой усталостью. Вот и настало время осознания. Она повинна перед Богом за убийство. Но почему же Бог не помог ей, когда его грязные руки шарили по её девичьему телу. Она замерла, а затем врезалась в стену спиной, когда судорожно начала отползать от тела. Слёзы потекли рекой, и крик её был таким тихим. Ей было страшно. Мир навалился на неё неподъемной ношей, заставил прогнуться под собой и упасть на колени в ничтожной мольбе. Она не знала, что делать. Ей стало страшно. Искажённое в агонии лицо застыло страшной картиной перед глазами. Страх — да, разочарование — нет.       Софии было плевать на его смерть. Сидя в этой грязной подворотне, она наконец осознала, что другого выхода не было и не будет. Её никто не хотел спасать, никто не услышал. И нечто в ней порвалось, сломалось с оглушающим треском. Это вера в Бога раскололась на части. Она молила его. Но Бог к ней не пришёл. Он не послал к ней спасение. Разочарование и боль остались где-то глубоко внутри. Осталось лишь пустота. Даже слёзы высохли на её серых глазах. А она продолжала сидеть на грязном асфальте, вслушиваясь в свою личную тишину отчаянья.       Его шаги она даже не услышала, не хотела замечать, вероятно. Но резкий толчок, болезненные пинок в ногу, заставляет поднят взгляд на верх. Что он увидел перед собой? Взъерошенное, испачканное в грязи, с порванной в некоторых местах рубашке и юбке, сидело на холодном и влажном асфальте. С невероятно странным, бесящим и неизвестным ранее взглядом. Серая глубина, с вкраплениями ядовито-голубого. Она смотрела на него спокойно, с высохшими слезами. В ней было спокойствие, странная апатия и безграничная усталость. Усталость так жить. И он не может оторваться, видит её кудряшки, падающие на лицо, подтёки грязи, покрасневшие глаза. И она закрывает глаза, надеясь, что он как можно скорее уйдёт. По спине идут мурашки, странный импульс появляется, стоит ей лишь увидеть эти красные глаза, смотрящие на неё с раздражением, непониманием и интересом. Уйди. Ей сейчас никто не нужен. Но Софии слышно лишь его шаги, отдаляющиеся звуки. А затем треск ткани, странный рассыпающийся звук и тишина.       Томура не знает, почему тогда решил ей помочь. Просто стало неописуемо интересно, до дрожи внутри, что желание видеть эти глаза стало слишком важным. Он помогает по-своему, со свойственным ему пренебрежением. Рука, бледная, шершавая, касается ещё теплого трупа и рассыпает его. Улики здесь ни к чему. Девушка молчала, даже не соизволив поднять на него глаза. А затем он присаживается на против неё на корточки, погружая руки свои в карманы, глядя на неё из-под капюшона. И смотрел на неё он долго, Томура внезапно заметил за собой недюжинное терпение. Пока она не поднимет на него голову, вглядываясь в такие красивые, отдающие ярким пламенем, кровавые глаза.       Так они и познакомились. Он ей помог, единственный нашёл и заставил подняться. Заставил встать с холодной земли и уйти из этого кошмара. Заставил открыть глаза на максимум, увидеть мир, увидеть неописуемую энергию. И она сдалась. Отдалась единственному, кто пришёл к ней. Недоверие, страх и опаска. Но в итоге, она нашла человека, которому стала доверять. Это стал их общий секрет. Но за помощь он попросил плату. Которую София до сих пор выплачивает.       Дверь со стуком ударяется об стену, а затем, так же громко ударяется об дверной проём. Софии не безразлично это, но такая картина стала уж слишком частой. Она отпивает ещё немного из кружки, ставя её на блюдце, совсем не подходящее к ней. Курогири очень ругался, когда ставили кружку на его глубокоуважаемую барную стойку. Следы оттирать он ненавидел больше всего. Искать подложку было для неё слишком скучным, нашла под рукой это белое, хрупкое блюдце.       На это самое блюдце София опускает кружку с тяжёлым выдохом, спиной чувствуя злость своего старого знакомого. Она не дёргается, знает, что в таком случае может гнев главы Лиги злодеев навлечь на себя. Стоит молчать. Она знала.       Барный стул протяжно скрипнул, когда парень внезапно сел рядом с девушкой. Злой, тяжёлодышащий. Она слышала его хрип, редкое порыкивание, точно усталый, разочарованный неудачной охотой, зверь. С головы срывают черный капюшон широкой толстовки, да так, что Софии слышно треск бедной одежды. Его лихорадочный взгляд устремлен вперёд, пронзает и пытается взорвать все эти бутылки. К черту всё! Достало.       Но она молчит, лишь молча ухмыляется, дочитывая последний абзац главы. Она не в силах оторваться от этого «задания» даже для него. Он знал. Потому и молчит.       — Может чаю? — внезапно тихо, почти шёпотом, произносит София, вкладывая в голос всю свою апатичность. Спокойствие льётся прохладным потоком. Он должен остыть.       Шигараки молчит, искривляет покусанные губы, что-то хрипит в ответ, а затем со стуком бьются головой об стойку, накрывая голову рукой. Волосы сжимают, тянут. А девушке остаётся только вздохнуть, пробегаюсь по строкам взглядом.       — Может выпить… — хрипит он самому себе или же столешнице, не ясно. Только девушка всё слышит.       — Никакого алкоголя, — четко и строго произносит Софи, закрывая осторожно книгу. Небольшая закладка торчит сверху, вязаная кисточка покачивается навису. — Ты же сам всё прекрасно знаешь. Плохо будет только тебе.       — Заткнись, — глухо отзывается парень, ударяясь в очередной раз лбом об стол.       Книгу, нагретую в её холодных руках, откладывает в сторону, практически на край барной стойки, чтобы не забыть, когда пойдёт домой. Плавные движения, мягкие касания и прямая спина. Едва заметная улыбка на лице. Он наблюдает за ней из-за прядей волос, украдкой, что бы не заметила. А затем закрывает глаза, снова начиная то стонать, то рычать.       — Может тебе кофе? — она спрашивает не из-за вежливости. Вежливость, в ответ на такой подарок, они давно прошли. — Нет, — качает она головой уверенно, чуть хмурясь и сжимая мягкие губы. — Лучше чаю.       Её уверенный голос отзывается в его голове звуком её шагов по паркету. Приглушённые из-за мягкости подошв кроссовок. Она огибает стойку, исчезая где-то под ней. Ему слышно шабуршание пакетов, перебирание коробок и тихий шёпот девушки, когда она вновь не находит нужное. И он почему-то успокаивается. Может потому что она искала именно для него, заботилась именно о нём? Он не знает. И думать об этом не хочет. Пока.       Из закромов достают пакет, переливающийся в мягком свете ламп. Этикетку она уже читала, он же её и вовсе не видит. Шабуршание, лёгкий удар по кнопке включения чайника, удары ложки. Она делает всё так, как учил Курагири, по правилам, так, чтобы было вкуснее всего. Ей хочется это. Почему? Просто Томура… Для неё настоящий друг. Кто-то очень важный, для кого ей хочется делать только самый вкусный чай.       Рядом с его головой ставят небольшую белую чашечку на таком же белом блюдце. Белёсый пар клубиться над ней, распространяя на всё помещение вкусный аромат ягод. Клубника со сливками. Очень нежный и приятный запах. Она его любила. И надеялась, что ему тоже когда-нибудь полюбиться. София в непонимании смотрит на лежащего Томуру и только потом вспоминает. Фыркает, закатывает глаза и разрешает. В кружку падает два кусочка сахара.       — Думаю, ты сам в состоянии размешать, — говорит она спокойно, пусть и с ноткой раздражения, кладя чайную ложку рядом.       Парень же, только услышав это, с нахальной улыбкой поднимает голову, выпрямляется и пробует напиток, немного хмурясь. Горячий. Сразу отлипает от своего лица и тихонько дует. А девушка готова прыснуть от смеха. Что бы не заметили, она учтиво уходит снова вниз, в шкафчики, убирая за собой пакетик. Курагири не понравится, если здесь будет беспорядок.       Томура за чашечкой чая — это отдельная религия. София Любила наблюдать за ним, украдкой, что бы он не видел. В этим она видела незабываемую лёгкость, притягательную мягкость такого несгибаемого человека. Ей нравилось за ним наблюдать со стороны, когда тот работает или о чем-то говорит с их общим другом. Софи ненавидела, когда он вновь надевал на лицо эту хладную руку, закрывая своё лицо. Он не любил, когда на него смотрят. Потому ей всегда приходится тайно, боясь быть пойманной с поличным, впитывать каждый такой момент. И становилось сладко, тягучее удовольствие появлялось в груди. Ей нравился Томура спокойный, такой милый в эти редкие моменты. И девушка делала всё, чтобы видеть его таким как можно чаще.       Как обычно, слишком элегантно и до смеха странно, он оттопыривал мизинец, чтобы ненароком не рассыпать чашку столь ароматного, приятного на вкус, чая. Это действительно куда приятнее, чем терпкий алкоголь. Виски давали ему минуту забвения, быстрый сброс нервов. С ней же, он забывал про них сразу. Так и сейчас. Томура буквально несколько мгновений назад был готов разнести здесь всё под частую, как внезапно, злой хищник превращается в безобидного котёнка.       Чашку с грохотом опускают на злополучное блюдце, и хрип в его дыхании снова возвращается. Его это бесит. Он ненавидит эти мысли, бесят до одури, что они трещат о ней, той простой до безобразия девчонке. О её спокойствие и голубых вкраплений в глазах.       София не реагирует на внезапно вернувшиеся раздражение. Лишь идёт обратно и садится рядом. Со стороны они, наверно, выглядят странно. Два совершенно разных человека. Парень и девушка. Его сутулая спина слишком выделяется на фоне её красивой осанки. Скрещенные длинные ноги в черных плотных колготках — разведённые широко, в широких черных штанах и красных кедах.       — Всё так плохо? — внезапно спрашивает она его, крутя в своих руках остывшую чашку. Она больше не дарила тепла. Жалко.       — Я, блять, ненавижу этот мир, — чеканит раздражённо он. Она знает.       — Я знаю, — вторит своим мыслям она. В прозрачном стакане, стенку о стенку, бьётся бронзовая жидкость. Её приятный запах уже испарился, она его практически не чувствует. Зато он доносится со стороны Томуры.       Глаза, цвета подтаявшего снега, прикрываются пышными ресницами. Её сердце замедляет темп. В этой тишине София больше не чувствует себя одиноко. Она рада. Возможно, все эти переживания, страшные события и переживаемые муки людей, были не напрасны. Ради таких моментов, она готова пережить куда больше. Лишь бы чувствовать это уединение и доверие. Она доверяет человеку, которой стольких убил и покалечил. Плевать. Она знает его по поступкам. Софи знает — он ей не враг. Иначе бы давно убил. Страшно и бесцеремонно.       — В Раю нам не осталось места, — внезапно, вспоминая строку из книги, произносит девушка, любуясь красивыми переливами темной жидкости.       — Я и не рассчитывал на Рай, — отвечает он ей, слишком спокойно и тихо.       Её лицо сохраняет эту мягкую улыбку, пусть и не было здесь ничего смешного. Она была от приятного, щемящего своей правдой. Да. Им нет места в раю. Таким людям, как они, о нём стоит совсем забыть. София мягко растягивает свои губы, нежно коралловые, краснеющие ближе к центру. И во рту становится кисло. Она сразу запивает это остатком чая.       А на него же накатывает безумная усталость. Хотелось спать. Просто прикрыть глаза и отдохнуть, но сон, как знает он, не приносит успокоения. Он спит по её наказу ровно девять часов, а синяки под глазами и бледность не проходят. Она видит, как ему тяжело, просит разрешения помочь, но Томура лишь в который раз за день огрызается и уходит прочь. Он и так втянул её в то, во что не следует. Он злодей. Ещё в самую первую встречу честно сказал и так надеялся, что девчонка просто убежит, даже спасибо, не сказав за то, что так косвенно, но помог. Она же не испугалась. «Я сразу поняла» — произносит девушка внезапно. Она не оттолкнула его, захотела узнать ближе и пытаться отплатить за тот случай. Томура знал, чем она могла помочь. Когда девчонка рассказала ему о своей причуде, Шигараки мгновенно понял, какое оружие у него в руках. Она — некое подобие телепата. Касанием лба она может проецировать любую картинку. Обостряет каждое чувство, играет с сердцем и душой. Эта добрая, отзывчивая девушка, могла показать, как Рай, так и Ад. Она может заставить ощутить настоящее счастье и жутчайшие агонии. Бесполезная причуда. Но только не для него.       Возможно Томуре страшно за неё, пусть и никогда он в этом не признается. Она просто его пешка, которой он доверяет практически так же, как Курагири. Но всё же.       Почему он ей так дорожит?       Почему ему так спокойно рядом с ней?       Он не ищет ответов в тишине, закрывает глаза, поставив выпитую быстро чашку в сторону, и сложив руки перед собой, ложится на них. В этой тишине он чувствует спокойствие. И не заметно, даже для самого себя, засыпает, забывая о всех проблемах и Всемогущих.       — Я создам для нас собственный Рай, — на грани слышимости, одними губами произносит парень, проваливаясь в пустоту.       София всё слышала. Но молчала. Ей нечего было ответить, да и нужен ли был ему ответ. Нет. Но ей было… странно. После этих слов, ей хотелось вырвать своё сердце. Оно не болело. Стало ледяным, словно айсберг, что тянул, тянул, тянул. Она несозданно касается пальцами груди, проходится по мягкой ткани свитшота, сглатывает, а затем жмурится. Это щадящее чувство… Пальцы натягивают кофту, но звука она не имела права издавать. Рай… Он хочет сделать для них Рай! Божий сад, благословенную землю! Но есть ли он? Есть ли Бог? Да. Он сидит совсем рядом. Уставший, так измотанный этим миром. На его лице шрамы, а кожа бела, как у мертвеца. Но он всё равно остаётся тем, ради кого она каждый раз приходит сюда, в этот дом, в эту комнату. Что бы почувствовать вновь и вновь это благословенное спокойствие.       Она смотрит на него и знает, что Томура давно спит. Сколько прошло? Час, два часа, а может вообще пятнадцать минут. Но она продолжает сидеть, буквально неподвижно, вслушиваясь в его равномерное дыхание. А затем, София, бесшумно, с мягкой улыбкой, из-под полуприкрытых ресниц, ложится на левую руку, лицом к его лицу. Ей нравится это чувство. Ей нравиться ощущать эту тишину, мягкую мелодию его сердцебиения. И приятные мурашки бегут по спине вверх, к самой шее и щекам, зарываются куда-то в волосы. Ей нравится это чувство. Ей нравится его умиротворённый вид. И это не иллюзия. Это реальность. Та, которая ей не подвластна. Ей не подвластен его спокойный лик, мягкое покачивание длинной чёлки от теплого дыхания.       Смотря на него, так же лежа на руках, она чувствует такую же усталость. День сегодня выдался трудным, но не настолько, как у него. И глаза мягко прикрываются, она не спит, обостряет чувства до предела. Ей хочется, что бы это длилось целую вечность, никогда не уходило чувство покоя. Она приоткрывает один глаз, поднимая руку вверх, тяня её к нему. Мягкие, длинные пальцы, касаются его жестковатых волосы, такого красивого, голубоватого оттека. Касаются их, перебирают так мягко, как только могут. Кожа его нежная, тонкая, из-за чего от каждого почёсывания может внезапно появиться царапина. Ей так приятно. И глаза ей постепенно прикрываются, утягивая её в сон. Пальцы проходятся по его скуле, зарываются невесомо в волосы в последний раз, а затем она засыпает, молясь за него и его спокойный сон.       Проснётся она от мягкого похлопывания по плечу. Курагири, пришедший наконец, обнаружит, что девушка здесь одна, спит, накрытая знакомой черной толстовкой. София, проснувшись, будет заливаться краской и просить её отдать хозяину, но их общий друг мягко настоял, чтобы та, раз уж так пошло, надела её, ибо уже холодно, а идти ей нужно пешком. Не может же он перенести её прямо к дому.       Она отдаст её, перед этим хорошенько запомнив, чем же пахнет Шигараки Томура, самый настоящий злодей. А пахнет он довольно сладко.       ***       2. One ok rock — taking off       Легкие горят от недостатка кислорода. Больно, глаза слезятся то ли от заполоняющего коридор дыма, то ли от душащего страха. Грохот, она слышит, как сверху происходит их личный конец света, но не оглядывается. Стоит обернуться и смерть не выпустит тебя из Ада. Ей до безумия страшно. И слёзы заполоняют взгляд, стены плывут перед ней. И лишь крепкая рука была для неё ориентиром. Маяком в темноте. Она его не отпустит. Никогда.       София уже не помнит, как все это началось. Казалось бы, всё было как обычно. Её привели к человеку, с завязанным мешком на голове. Пятна крови проступали на жёсткой, грязной ткани. Ей нужно было у него выпытать нужную Шигараки информацию. Он же стоял неподалёку и внимательно наблюдал за её работой. Пугающий, вгрызающийся в сознание взгляд опускался то на пойманного героя, то поднимался на сосредоточенное лицо девушки. Черная юбка со складками; обтягивающий свитер; мешковатая, не застёгнутая кофта. Никто бы и не подумал, что обычная ученица старшей школы могла в таком безобидном виде пытать нужных ему людей. Но она исправна делала свою работу, главную задачу, по которой практически каждый день возвращалась к нему. От неё лишь нужно не запачкаться.       Она даже не успела понять, вспышка перед глазами ослепила, а в голове застыло усмехающееся лицо мужчины. Её тянут назад, буквально заталкивают в появившийся в мгновение портал. София не понимает, София боится остаться одной. Шигараки кричит, тянет её вперёд, по длинному коридору они бегут от опасности. Ловушка. Томура не предвидел это, подстава. Герои узнали, где они прячутся. Он тянет её за собой, кричит, зовёт, что бы слышала только его голос. И не отпускает. Сжал бы руку полностью, так крепко, как только может. Что бы не отпустить. Что бы не потерять.       Потолок проламывается слишком внезапно. Так же, как обрывается их обычная жизнь. Свет ослепляет не хуже световой гранаты, она спотыкается, камни слишком больно бьются о спину и ноги. Вскрик её оглушает теперь его. Он останавливается, резко дергает Софию вверх, заставляет подняться на ноги. Толчок. Девушка практически падает вперёд, но резко срывается на бег, слыша за собой не отдаляющиеся шаги Томуры. Вслед им кричат. Полицейский вскидывает оружие, целится не глядя и выстрелы оглушают, разрывают черепную коробку. Она шатается, вжимает в шею голову и сжимает зубы. Лёгкие горят, но это лучше, чем смерть. Чужие крики отражаются от стен. Ному размазал по камням неудачливого человека.       Постепенно становится всё тише. Грохот уходит на второй план, а тяжёлое дыхание обоих даёт понять, что они всё ещё вместе. Сердце колотиться как укушенное, оно больше походит на загнанного зверя. В принципе, всё так и есть. Она молит Бога о спасении. Он уже её спас. Тишина тому подтверждение.       Они поднимаются по небольшой лестнице вверх, София резко открывает люк сверху и бежит вперёд. Подвал. Влажный, с запахом плесени, воздух дерёт горло, а хрипы из её груди становятся всё более слышимыми. Лестница дальше, ноги уже не слушаются, заплетаются, словно верёвки живые начинают оплетать. Железная дверь. Болезненный удар плечом об неё и бесплотные надежды на спасение. Закрыта. София дёргает ручку, рычит, напрягает всё уставшее тело и собирает все силы. Нет спасения. Она застряли. Страх заполняет разум, накатывает волнами и начинает топить. Руки дрожат. Ноги дрожат, а слёзы с новой силой капают с подбородка на кофту.       Благословение Бога, никак иначе. В любом страхе, в каждой безнадёжности и провале, скрывается божья благодать. Он появляется слишком мягко рядом с ней, боком тянется к ручке и сжимает её в руках. Треск, удивлённый взгляд девушки, и замок рассыпается на её глазах. Он открывает её дверь, закрывает следом, стоило ему самому пройти. Его прерывистое дыхание София практически не слышит за своим. Звуки шагов, злодейка оглядывается по сторонам, не находя опасности поблизости. Кудрявые волосы всклокочены, лицо покрылось красными пятнами, а сердце готово взорваться разрывной.       3. Amber Run — I found       А затем удар. Нечто падает, скребётся об стену и сдавленно выдыхает. Не стоило ей оборачиваться. Он молился, что бы она его совсем не услышала. Но взгляд серых глаз резко устремляется на него. Секунда, вторая, третья. Она снова срывается на бег. Кидается к нему, падает на колени и сжимает плечи. Он стонет, кривится под рукой и поджимает ближе ноги. Больно. Очень.       София не понимает, София не видит. Она не знает, что делать.       — Беги, — сдавленно хрипит парень, сжимая в руке влажную ткань.       Света было мало, его практически не было. Лишь заколоченное окно дарило крупицы тусклого света. А её начинает трясти. Руки дрожат, одёргиваются от его тела, дергаясь навису словно осиновая ветка. Резко похолодело. И мир обрушился с оглушающим грохотом на голову. Он рассыпается, разбивается в миллионы осколков. Когда красные, густые капли капают на пол.       — Томура… — шепчет она хриплым, едва слышным голосом.       Слёзы появляются мгновенно, стекают по щекам, и губы начинают дрожать. Ей неописуемо больно, дышать и биться перестаёт сердце. Для неё настала смерть. Для неё настал конец. Именно тогда, когда увидела окровавленные руки.       Он с рыком сдирает с лица руку и кладёт рядом, но достаточно далеко, чтобы не задеть кровью. Его кровавый взгляд постепенно тускнеет. Натянутая ухмылка растягивает сухие губы.       — Сколько же в тебе воды, — он прикрывает глаза, откидывая голову назад. Стена холодная. Или же это он становится таким холодным? Но ухмылка, судорожный смешок, посланный ей ради исчезновения этого глупого взгляда. Серые, буквально светящиеся от слёз бликов. Он не хочет видеть последним её заплаканное лицо. — Беги, — уже серьёзней, приказывая. Но внутри, ему так не хочется оставаться одному.       Ей тоже.       — Нет! — кричит она, шаря в поисках неизвестного спасения по его плечам. Руки касаются его волос, София обхватывает его лицо так нежно, насколько могла. Язык заплетается, голос дрожит, а воздуха катастрофически не хватает. Эти Герои его выжгли до крупицы. — Держись, — заставляя опустить взгляд на неё, произносит та, мотая головой. — Я быстро. Я найду помощь!       Девушка слишком внезапно вскакивает с места, не слыша судорожный выдох рядом. Боль проходила от одного лишь её касания. И сердце его, давно сгнившее, не достойное её, сжимает и бьётся так быстро. Воздух в правду выгорает. Вдох сквозь сжатые зубы, приступ нереально боли, и он поднимается выше, садясь в более удобное положение. Он хочет её позвать, кричать, что бы не уходила, но ему кажется, что, выкрикнув её имя, сам бы сорвался на слёзы. Нет. Он не может позволять себе такую слабость. Только не пред ней.       Шаги громко отдаются от стен в черепной коробке. Она уходит, врезается в несколько стеллажей в темноте, но пытается найти выход. Спасение. Она должна спасти своего Бога! Она тоже обязана отдать нечто в замен. Всё. Она готова отдать ему всё! Лишь живи. Только дыши! Шигараки обязан выжить. София не позволит ему умереть. Иначе сама умрёт, последовав прямиком за богом.       — Стой, — выдыхает он со свистящим звуком. И она замирает, словно послушная собачка. Она слишком ему предана и готова пожертвовать собой, лишь бы он был жив. Он тоже. Кто же тогда должен умереть?Никто.— Подожди.       Софии невыносимо видеть, как злодей пытается встать. Идёт к нему ватные ноги переставляя. А затем падает рядом, прямо перед ним, взглядывать в глаза и хмурое лицо. И сердце бухает куда-то вниз, в самые нижние круги Ада. Там ему и место. Оно уже начало сгорать. И это больно. Она готова плакать кровью. Точно такой же, кто на его бледных руках.       — Послушай, — она и так его пытается услышать. — Ты должна уходить от сюда без меня. Слышишь? — девушка судорожно мотает головой. Губы дрожат, хочет ответить больше всего на свете, но нет. Нельзя. — Зря я тебя впутал во всё это. Черт! — он опускает лицо вниз, хватается испачканной рукой тёмной кофты, и прячет глаза за чёлкой. Он сам готов заплакать. Глупо, детская прихоть. Слёзы никому не помогали! Но ему всё равно было это нужно. Томура уже чувствовал, как уголки глаз начинают щипать. Но он берёт себя в руки. Так нужно. — Беги отсюда домой, как можно быстрее. Затеряйся в толпе и не появляйся здесь больше никогда. Ты понимаешь? Ты слышишь? — Н-нет! — и слёзы текут по щекам. Она кричит, сжимает его руку, хлюпает носом. Не вдохнуть. А воздух так им нужен. — Я не оставлю тебя! Я… Я!       — Софи!       И тишина. Лишь её прерывистое дыхание и его хриплый стон. Она плачет из-за несправедливости, из-за своей глупости. Ей нужно ему помочь. Он истекает кровью! А руки так предательски трясутся.       — Софи… — зовёт он её, куда более тихо, практически шёпотом. Он словно боялся. Что смерть их сможет услышать по одному громкому сердцебиению. — Подумай о своей сестре, — но она молчит. — Что будет, когда она узнает, что её сестра злодей? Как на неё смотреть будут. Что сделают с ними герои…       — Нельзя, — хрипит она, сжимая сильней свои пальцы на его запястье. — Вернусь — герои найдут меня.       — Нет. Я позаботился, — здесь нет красивого неба. Лишь темнота и пыль. Совсем не романтично. Но так нужно. — Иди, — но девушка сидит, не поднимая на него своего красивого, серого взгляда, с вкраплениями нежно-голубого.       — Обещай, что вернёшься! — кричит она, понимая всю правоту его слов. И, черт побери, это слишком сложно. Она его… Он для неё… Нет! Нельзя! Она не может его бросить! И хрустальные слёзы обжигают её лицо.       Его холодная рука касается её лица, мягко приходясь по щеке. Шершавые, в шрамах, дарили ей всю нежность, на которую были способны. Она для него… Он её…       Слёзы такие горячие. Он чувствует влагу, и старается не замарать её светлый лик. Она прекрасна. Даже с покрасневшими глазами, в пыли и спутанными волосами. Она прекрасна. Не то, что он.       — Клянусь, — его большой палец стирает прозрачную каплю. — Клянусь… Я найду тебя, — ком в горле подступает слишком близко. Но он держится. — Я найду силы сказать тебе нечто очень важное при следующей встрече, — Шигараки выдыхает так тяжело, что сердце её обрывается. Её рука, чуть теплее его, сжимает руку на лице, вжимаясь в неё щекой. Мир слишком ужасен. — Клянусь, Софи, — он сжимает руку чуть сильней, не забывая о причуде. Поднимается выше, с придыханием шепчет её имя. Такое красивое.       — Я отыщу тебя, где бы ты не была, — и резко тянет её на себя. Пока не одумался. Пока не передумал.       Её губы обжигающе горячи, мягки как бутоны роз. Привкус слёз, мягкая нотка шоколада, съеденного не так давно. Она сладка. Невинна и прекрасна. Сладка до одури, дурманит его, утягивает в эту негу. Настолько она прекрасна. Насколько она прекрасна! Он хочет чувствовать это блаженство как можно дольше, как можно больше выпить её святое благословение. Она — его Ангел. Она — его подарок с выше. Она — его последний шанс. Единственная и неповторимая. Прекрасная Софи, чьи губы мягче роз. Надежда не забыта. Она рядом. Она — его жизнь.       И хочется разреветься, хочется кричать, звать на помощь, но она лишь прижимается ближе. Губы — сухие, холодные, но такие трепетные. У них нет времени на удивление. Она не злится. Ему София готова отдать свой первый поцелуй. Она отдаст ему эту светлость, право считаться первым и единственным. Это нечто святое, слишком нежное. Словно предрассветная нега, мягкая прохлада дождя. Дрожь в коленях, тепло внутри. София рассыпается, умирает и восстает опять. Он слишком дорог. Он слишком важен. И привкус крови, терпкой и горячий, заседает в голове так ярко. Словно вспышка света.       Внутри всё тянет. Тепло, такое приятное и нежное, разливается в животе, поднимает вверх, к бьющемуся сердцу и ударяет прямо в голову. И она чувствует его прохладу тела, готова делиться своим теплом с ним, лишь бы Томура не отрывался от её губ. Слишком трепетно. Слишком важно. Слишком свято. Он в последний раз обхватывает своими нижнюю губу, с влажным причмокиванием отзывается, дыша так трудно. Так трепетно. Он боится сдуть её. А влажные губы будто чешутся от его дыхания. И она впоследний раз улыбается ему, замечая на его щеках лёгкий румянец. Страшно представить, что на её лице. Но не до этого сейчас.       Она бежит не оглядываясь. Ведь стоит оглядеться, и девушка не сможет удержать желание оглядеться. Она боялась, что получится как в знаменитом мифе. Стоит оглядеться и любовь твоя навсегда останется в загробном мире.       София молит Бога…             ***       Она выполняла свою клятву. София залегла настолько глубоко, пряталась так умело, что герои не смогли узнать о ней. Она выполняла свою часть уговора. Спрятавшись, переехав с тётей и сестрой загород, девушка молила по ночам Бога о его спасении. Он говорил, что найдёт её где бы она не была. София думала об этом и каждый раз просыпаясь, мечтала увидеть его. Живого и здорового. Но время шло, а его молчание стало с каждым зачёркнутым числом пугать. Не было больше Лиги Злодеев. Герои победили. Все трубили, что последние крупные злодеи канули в историю, что нет больше той силы. Всемогущий всё уничтожил. И она молила, что бы Всемогущий сгорел от его же солнца.       София не старалась его забыть. Его взгляд продолжал заставлять сердце биться чаще, а чувство на губах заставляло самозабвенно касаться их. Он дерзко, без разрешения, украл её первый поцелуй. Был ли он таким же и для него? Кто знает. Она не жалела. Жалела, что ушла. Быть может он мёртв! Умер прямо там, а Герои сожгли его тело. Не осталось для неё места в этом мире. София ждала приглашения в Рай.       Могла ли она подумать, что спустя год, тяжёлый, такой долгий, она сможет увидеть его? Нет. Она боялась даже думать об этом. Были зимние каникулы. Самая красивая пора. Зима искрилась, снег укрыл тонким покрывалом город. София наслаждалась этой погодой, вкушала белоснежную пору без остатка, наблюдая, как снежинки крутятся в воздухе. Она улыбалась. Слабо, погружаясь с каждым днём всё глубже в себя. Она была не против. Своё внимание девушка хранила лишь для одного. Того, кто наверняка уже забыл о ней. Она любила размышлять о том, где же он мог быть. Может он уехал в другую страну, может вообще прибывал на самой блаженной, непорочной земле. Но Томура само порождение греха — ему нет там места. София старалась об этом не думать.       Томура давно не испытывал такого страха. Он волновался, грыз губы и чесал шею. Топтался на месте, не знал, что делать. Одиноко стоя у двери, он то и дело поднимал решительно кулак, сжатый до онемения мышц, словно пытался сдержать свои нервы. Но затем, сразу опускал, вновь не решаясь постучать. Всего одно нажатие на звонок, можно было даже не стучать. Но он не мог. Ему было страшно. Томура хотел постучать в эту дверь и узнать, не закрылась ли дверца в её сердце.       Стук проходит мимо ушей, музыка заглушает всё. Быть может это лишь совпадение, но услышав громкий писк, она снимает их и разочарованно выдыхает. Разрядились слишком быстро. Тогда-то и был последний удар. Он слишком быстро отчаялся, стушевался, разочарованный первой неудачной попыткой. Она не открывала. Ему даже не интересно, что Софи могла быть не дома, что занята и там могли быть родственники. Ему было это слишком важно. Важнее мира. Важнее кислорода.       Он собирался разворачиваться домой, когда услышал, что замок в железной двери наконец поворачивается. Не спешно, бесяще спокойно. Он ждал столько времени! Мог и подождать пару секунд. А затем он, не глядя отступит назад, от открытой двери. Свет окна немного режет глаза. Или же это свечение исходит от неё?       4. JaymesYoung – Infinity       Что она могла сказать в этот момент? Ничего. Он должна молчать, если не хочет спугнуть удачу. Девушка застывает, расслабившиеся пальцы соскальзывают с ручки, а осторожный шаг отдаётся прохладой кафеля. Это ли не счастье? Да. Это оно. Видеть его сутулую фигуру, лицо, скрытое капюшоном. И спрятанные в карманы куртки руки.       Они молчат. Но нужно ли им что-то говорить? Да. Нужно.       — Я нашёл тебя, — уголки его губ чуть дёргаются вверх, а виноватый взгляд поднимает вверх, к её удивлённому. Испытал ли он счастья? Да. И ещё раз да!       А губы её дрожать. Она силится ответить, но может лишь как рыба раскрывать рот. Ей нужен кислород. Ей нужен Он.       Он вновь разрывает зрительный контакт. Ему казалось, стоит лишь посмотреть на неё ещё секунду и сдержаться он будет не в силах. Он слаб. Ничтожно слаб перед её силой. Он входит уверенно, заставляя её отступать от него самого. Шаг вперёд, она назад. Дверь захлопывается с негромким звуком. Щелчок замка. Единственный путь сбежать закрыт. Осталось только окно. Но, думает София, это не вариант. Она всё равно умрёт, даже если спрыгнет с десятого этажа.       Внутри них нечто трясётся, мелко-мелко, готовое рассыпаться в кристальный песок.       — Ты нашёл меня… — вторит она его словам. Слёзы она сдержать не в силах.       Он вздыхает, понимая, что встречаются они практически так же, как расстались. Шаг, занесённая рука. Она хочет закрыться, прижимает ладони к груди в испуге, и утыкается в его ключицы носом. Томуре хочется сжать её так крепко. Но здесь лишь одна рука. Она сжимает её плечо, надеясь, что девушка не услышит его бешеного сердцебиения. Слышит. И тихо всхлипывает, вдыхая приятный запах тела.       — Только не реви, — отшучиваясь, произносит он, гладя второй её голову.       Её руки, такие тёплые, сохранившие для него эту солнечную негу, зарываются под расстёгнутую куртку, касаясь кофты под ней. Эта толстовка… Это и правда он! И она обнимает его так же трепетно, вкладывая все эмоции в это. Потому что это её собственный Рай. Второе пришествие.       Это всё, что ему нужно. Его тело разрывается на части, рассыпается, чтобы восстать вновь. Ради неё. Ради её глаз и улыбки. И он чувствует влагу на шее. Это слёзы счастья. И её смешок, когда она водит носом по чувствительной шее, заставляет появляться мурашки.       — Я так счастлива! –отстраняясь, произносит она продолжая держать руки на его спине. Смотрит в его красные глаза и улыбается. Так, как только она может. Нежно, невинно. — Ты пришёл. Ты жив! — слова были не важны. Важно лишь тепло их тел. Это всё, что им нужно. Но голос её переходит на шёпот. Сокровенный. Слишком важный. — Я рада, что ты меня нашёл.       — Знаешь, — внезапно произносит он, глядя на её лицо. Ещё не красное, но скоро на нём появятся красные пятна. Но это не способно испортить её красоту. — Ты же помнишь, что я обещал тебе, — но судя по её лицу, нет.       Томура хмурится, отпускает её руки и отходит назад, к закрытой двери. София не понимает, София боится, что это нечто страшное. Да. Настолько страшное, что злодей тушуется и краснеет до самых кончиков ушей. Стыдно. Страшно. Но он так давно представлял этот момент. Ему важно это. Так же, как воздух. Так же, как её серые, с голубыми вкраплениями, глаза.       — Мне всё равно, откажешь ты или нет. Ты не имеешь права на выбор, — жестокость его слов совсем не совмещалась с видом этих красных щёк и вжатой в шею головы. — Я потерял шанс выжить без тебя, — её руки опускаются по швам. Они дрожат.       –И не найти мне Рая одному.       Что это? Почему сердце так дрожит?       -Потому что Рай мой … — он запинается, сжимает губы в линию и судорожно выдыхает слова. — это ты.       Почему она молчит? Зачем губы так трясутся?! Она ничего не знает. Лишь эту глубина. Бесконечная бездна, в которую падает её сердце.       -И нет тебе спасенья от меня,       Взгляд поднимает наверх. В её бездонные, серые, такие красивые и нежные глаза. Что она чувствует? А знает ли он, что чувствует сам?       -Потому что я тебя люблю.       BTS — FAKE LOVE       Он не ждёт ответа. Ему он был не нужен. Она. Лишь она была важней любого света. Лишь её губы были для него слаще любого мёда. Лишь её губы заставляли пьянеть куда лучше, чем любой алкоголь. И лишь её он так желал.       Её губы были терпки, сладки как сладкое вино. И пусть это могло быть миражом. Очередным сном с её призраком в голове, ему плевать. Главное он чувствует так реалистично её тепло. Какова кожа её на ощупь, насколько мягки её алые щёки? Он это всё чувствует. Он ощущает её всем своим естеством. Единение. Тонкая связь их вжимающихся в друг друга губ. Она не сопротивляется и это вызывает дрожь внутри. Фальшива ли эта любовь? Он не знает. Ему известно лишь это нереальная нужда, потребность в мягких губах и прикосновениях.       Она трепещет в его руках, как бабочка, попавшая в хитрые сети паука. Быть может всё и так. Он пожрёт её, заставит раствориться в нем. Поздно. Она упустила свой последний шанс. К чёрту всё! Ей важно лишь его губы, что дарили это нереальное чувство. Она желала вновь почувствовать это. Он выполняет её просьбу. Бог её услышал. И сделает всё, чтобы его ангел больше не пролил и маленькой слезинки.       София обвивает его шею руками, зарывается рукам в плотную ткань куртки, незаметно для самой себя, начиная просто виснуть на нём. Он не позволит ей упасть. Только вместе с ним. В эту черную бездну, где они останутся вдвоём. Где тишина и стук их сердца. Их тишина на двоих.       Он не позволяет ей ударится головой об стену, когда желания начинают брать над ним вверх. Он не позволит ей причинить боль. Даже себе.       От толчка из лёгких выбивают весь воздух. И она раскрывает в немом глотке, отстраняясь и приоткрывая глаза. Стена в прихожей слишком холодная, по сравнению с его телом. Щёки загораются запрещающим цветом светофора, когда целомудренный поцелуй становится нечтом большем. Влажным, с пошлыми причмокиваниями. Это что-то нереальное, слишком горячее, распаляющее её тело всё сильней и сильней. Желание. Она хочет ещё. Тянется к нему, пытается получить как можно больше, но он лишь сильней вжимает в стену, задирая серый пуловер вверх до поясницы. Её кожа горящая, покрывается мурашками от его холодных прикосновений. Это ненадолго. Скоро и они будут столь же обжигающими. Она позаботиться об этом. Она поделится этим огнём внутри.       А он погружается в это всё глубже, не видя уже и света в бездне. Одна лишь мысль держала его сознание — как бы ненароком не использовать причуду. Без учёта этого он давно уже забылся. Слишком реально всё. Слишком желанно. Он не в состоянии оторваться. Ему слишком это нравится. Нравится реакция её тела на себя. Как она выгибается к нему от мягкого поглаживания грубых ладоней. Её кожа мягка, а губы стараются отвечать так же терпко и горячо, как его.       Он жадно вкушает этот бокал вина, желает так сильно испить его до конца. Первый глоток сделал его снова настоящим ребёнком. Ребёнком, который хочет недетских игр. И он получит. Чувствует это её дрожью в ногах.       Его руки тянутся выше, касаются выпирающих лопаток, касаются нежной кожи между ними. Ложбинка позвоночника, обрезанные крылья. Она ангел, посланный на землю. Быть может, там, на верху, его всё же любят. Как тогда ещё объяснить её нахождение в его поганом, черном сердце. Укус за губу, привкус крови и её несдержанный стон. А затем он подхватывает её под ноги, вынуждая её вжиматься в него сильней. Она и не против. Никогда не была против.       Даже шея краснеет, когда София чувствует его твёрдое желание. Ей не страшно, стеснительно. Ведь предвкушение сладкого плода слишком волнительно. Но Бог простит её за грех. Ведь Бог и есть он. Томура куда более сильный, чем старый дед на небе.       Черная куртка падает беззвучно на пол, лишь тихо стукнувшись собачкой о пол. Длинные пальцы комкают толстовку в районе лопаток и тянут так нежно, словно показывая, насколько это приятно, когда шершавые, тёплые и влажные губы касаются твоей шеи. Он водит ими невесомо, словно боясь испортить. Он покажет ей, сам познает это великолепие. Кожа её мягкая. Создана для поцелуев. Только его.       У него кружится голова от первого громкого стона. Настолько, что приходится вжаться в неё всем телом, лишь бы не опасть. Руки дрожат, сложно держать тело навесу только четырьмя пальцами. Но зубы его продолжают мягко прихватывать нежную кожу, что сразу покрывалась миллиардами мурашек. Приятно оставлять свои метки на её теле. Показывать, что оно лишь его. Его личный ангел. Его личный Рай.       Только он не рассчитал. Его хриплый стон звучит под ухом, дыхание его опаляет ушную раковину, когда юркий язычок проходится по истерзанной самим же собой шее. Солёная, с привкусом крови от царапин. Но самая лучшая. С влажным звуком отстраняясь от неё, она зализывает яркий засос. Неумелый, пару раз зубы съезжали с места со странным всасывающим звуком. Но это ничего. За сегодняшнюю ночь она научится ставить их так мастерски, что они не сойдут у него ещё долгое время.       Он перехватывает её удобнее, чуть подбрасывая, заставляя её голову оказаться непростительно далеко. Зато выразительные ключицы теперь доступны для его меток. София тихо постанывает, зарываясь ладонями в его волосы. Жестковаты, такие густые, похожие на отражение неба в окне. Они прекрасны. Он прекрасен. И то, что он с ней делает, ей нравится всё больше и больше.       Кровать появляется под ней слишком внезапно. Успевает почувствовать лишь мгновенное чувство невесомости. А затем он нависает над ней, вкушая её тело и душу. Была ли она прекрасной? Безусловно. Лучшая. Самая ненастоящая. София — значит мудрая. Для него же, София — значит Рай.       Девушка послушно поднимает руки, что бы слишком тёплая кофта исчезла с её тела. Жарко. Жар разливается по телу, живот пылает, всё внутри сгорает. Это нечто прекрасное. И вид её полуобнажённого тела заставлял желать бесконечности этого момента. Требовательные губы спускаются вниз, от ключиц к аккуратной груди, мягко сжимая её через неплотную ткань бюстгальтера. Она тонет. Её стоны лучше любой музыки. Ведь любовь его безгранична, отдана лишь ей одной. Иллюзия ли? Нет. Слишком реально её тепло.       И всё было бы хорошо, не будь этой глупой застёжки. Как бы не стыдно ему было признавать, а встречался с этим впервые, и, черт бы его побрал, лифчик стал непреодолимой преградой. Он рычал, кусался, пытаясь разобраться, как это открыть. Застёжка оказалась лучше любого дверного замка.       — Подожди… — стонет она, надеясь расстегнуть сама.       — К черту, — порыкивая, говоря куда-то в шею, отвечает он, сжимая пальцами замок. Треск ткани, и он буквально рассыпается, заставляя смущение хлынуть на лицо. Черт! Она не ожидала, что это так будет смущать.       Но ему это не нравиться. Она должна смотреть лишь на него, его одного. Не дай Бог, она будет представлять на его месте иного человека. Нельзя. Он не позволит.       Толстовка летит на пол вслед за серым пуловером. Секундный отрыв, и он снова впивается в неё требовательным поцелуем, заставляя мурашки в который раз пробегаться по хребту. Это не фальшивая любовь. В противном случае она не хочет просыпаться из этого сна. И руки её ложатся на спину его, нежно проводя ногтями по ней. Теперь этот импульс переходит и ему.       — Смотри только на меня, — требует он, сжимая сквозь ткань трусиков ягодицы. Она этого не совсем замечает. Не слышит тихий треск рвущихся нитей.       — Другой мне и не нужен, — шепчет в губы его личный ангел.       Он любит её до бесконечности. Так сильно, что сдержаться не может. Должен был это уже давно понять. Нет выхода. Он навеки потерялся в её сердце. И пусть оно падает в эту темноту всё глубже. Ему не страшно. Ведь она погружается следом.       София пропускает тот момент, когда они остаются полностью голыми на её кровати. Покрывало съехало, она утопает в пуховом одеяле, в нереальном смущении. Она не хочет смотреть, боится, ей страшно. Однако она кое-что понимает. Шигараки Томуру точно кто-то любит наверху. Или же он прекрасен от того, что сам является небожителем. И пусть на теле его шрамы, довольно худощав. Он прекрасен. И она его безумно любит. Безбашеной любовью.       Она знает, что пути обратно нет, но это ей не страшно. Ей не страшна боль. Ведь дальше её ждёт блаженство.       Он знает, что ей будет больно, понимает это, но остановиться не может. Единственное, на что он сейчас способен, так это на самый медленный вход. Она сжимается, царапает его спину. Но это лишь сильней заводит. Видит её выгибающееся тело под собой лучше любых мук.       Но слёзы всё же выбивает, когда резкая боль простреливает живот. Больно, она вонзает зубы в плечо, стонет, буквально кричит, царапает спину до выступивших красных капель. Но она всё равно остается прекрасной. Этот жар, восхитительная узость, заставляет его желать, как можно больше.       Она стала его.       Он стал её.       Было по началу больно, правда, София даже не понимала, как можно получать от этого удовольствие. Только вот потом оно же заставило её утонуть совсем. В лёгкие попала вода и дышать стало совсем нечем. Всё сгорало. Всё исчезало. Кроме их двоих.       Он ощутил настоящее блаженство, богоподобную негу. Настолько прекрасная, настолько желанная. И он чувствовал её любовь к себе её влажностью. Это не мираж. Иначе бы он давно проснулся.       Наслаждение приходит так внезапно, точно цунами. И она кричит, показывает всё свою любовь к нему. Взрыв. Фейерверк эмоций и чувств. Она слышит на гране сознания его протяжный стон, как сокровенно он произносит её имя. Софи. Такое милое, приятное. Софи — значит Рай. Она стала его раем. А он стал её Богом.       Усталость накатывает мгновенно. Они не успевают отдышаться, Томура падает рядом, прижимая подрагивающее тело к себе. Тепло. Зима превратилась в лето. И он прижимает её голову к себе, поглаживая по вьющимся волосам. Она буквально мурчит сквозь сон, шепчет его имя и он, прикрывая глаза, действительно рад, что нашёл своё счастье.       

Томура — значит Бог. София — значит Рай.