Все ещё красиво

***

Раз. Два. Три. Три.

      Стайлз отстукивает ритм дождя, опуская острый кончик карандаша на бумагу, оставляя на ней грифельные ломанные линии. Это сливается в единый стук, заполняя лофт, как внутри, так и снаружи.       Питер сидит в кресле неподалёку и со всем возможным вниманием смотрит на Стайлза, не отрываясь. Просто не может. Не может отвести взгляд, не может унять восхищение в глазах, что синими вспышками там проскальзывает. Он ведь привык ценить красоту, а Стайлз сейчас само воплощение этого слова. Только вот красота очень мрачна, что заставляет Хейла сидеть в приятном напряжении, не упуская не единого чужого вздоха.        Питер задумчиво склоняет голову вбок, наблюдая, как на мгновение губы Стилински искривляются в ненавидящей усмешке. Питер думает, что это красиво.       Все в лофте заняты своими делами, никто и взгляда не кидает на Стайлза, но Питер не против, он сам будет довольствоваться открывшимся зрелищем. Он сам будет отсчитывать перебои чужого сердца.       Они все думают, что ногицунэ, бывший внутри Стайлза, ушёл. Питер согласился бы с этим, если бы не видел ту частичку, что демон помог открыть. Эта частичка проявляется трещинами на лице, как на дорогом фарфоре. Она может прочерчивать кривые линии на губах, заставляя ликана задерживать дыхание и сдерживать болезненное возбуждение.       Стайлз сжимает зубы, когда к нему обращается кто-то из стаи, но хватает секунды, чтобы глупо улыбнуться и ответить.       Тьма внутри вовсе не антагоническая и не безумная. Она беззастенчиво открывает человека.

***

      Стайлз, не мигая и не дыша, смотрит, как Питер в форме волка раздирает бешеной омеге горло, прижимая тяжелой лапой к рыхлой земле. Грудная клетка омеги судорожно сжимается, что видно из далека, в ней животный страх горит огнём, заставляя биться в криках, раздирая горло до ошмётков, что повиснут внутри, а потом, наверно, скататься по пищеводу. Стайлз находит это красивым.       Светлая шерсть волка некрасиво свисает под тяжестью впитавшейся крови. Когти прочерчивают четыре рваные линии, когда волк убирает лапу с груди мертвой омеги. Шерсть Питера грязная и в крови, но Стайлз не возражает, когда влажный нос волка утыкается в его бедро. Это все ещё красиво.       Стайлз треплет волка по холке, марая ладони, но не убирает их, а продолжает водить ими по шерсти, видя, как кровь остаётся у кромки ногтей.       — Знаешь, я бы не хотел сегодня мыть твою волчью задницу, — Стайлз хмыкает на игривое клацание зубов.

***

      Стайлз говорит не перевоплощаться в человеческую форму, потому что Стайлз хочет мыть его. И он моет. Смывает с волка весь этот день. Выдавливает на ладонь шампунь, растирая по спине Питера. Растирает мерными движениями, иногда смотря в одну точку и облизывая губы, будто бы хочет распробовать собственные мысли на вкус.       Питер знает, что Стайлз был бы не прочь пустить шуточку про надобность покупки шампуня для собак, но также Питер знает, что Стайлз не прочь опустить руки в кровь той омеги, растирая её между пальцами. Как шампунь сейчас.       Стилински выдавливает на руку ещё шампуня, взгляд на мгновение тяжелеет. Питер знает, что сейчас Стайлз представил. И Питер находит эту мысль занимательной.       Тяжесть из взгляда уходит, но мысли остаются. Стайлз улыбается уголком губ на нетерпеливый скулёж волка, поэтому вплетает длинные пальцы в шерсть.

***

      Обессилено припадая спиной к двери, Стайлз сломленно оседает на пол.       Им всем что-то нужно. Всем что-то нужно для душевного равновесия. Якорь это ведь не только для оборотней, нет, он нужен всем. И Стайлз не удивлён, что его якорь — Питер. Стайлз знает, что его лицо перекашивает из-за злобы, которая открыто выступает, но заметил её только Хейл. И это даже радует. Питер справляется со своей тьмой, которая видна всем, он и Стайлзу поможет.       Фарфоровые трещины становятся украшением, показывая не всем понятную красоту. Это никуда не уйдёт и было бы глупо расчитывать, что Питер рядом может склеивать осколки, но Стилински это и не требует, он чувствует, что Хейл рядом это физическое ощущение заполненности, которое заставляет менять ненавидящую злобу на колкую нежность, но только по отношению к нему.       Наверно странно, когда под окном в полнолуние скулит волк, но Стайлз так не считает, поэтому выпутывается из одеяла и спускается к ликану. Он гладит оборотня, иногда пропуская шерсть через пальцы, наслаждаясь чувством спокойствия рядом с волком, чья шерсть при луне отдаёт багровым, напоминая о крови, что ещё недавно стекала по ней.       Наверняка от такой иронии смеются черти, к которым безостановочно катится мораль его жизни.       Пусть катится. Стайлз чувствует, что тьма внутри не плоха, чувствует, что она становится его силой в нужных моментах. Ещё Стайлз чувствует спокойствие волка рядом, этого достаточно для облегчённого вздоха.

Он чувствует правильность происходящего.