sk8er boi.

Темная коморка. Единственный источник света - настольная лампа, что освещала кучу листов и коротенький карандаш со смешным пингвином на конце. За столом, сгорбившись, сидел паренек. Его профиль бросал нечеткие линии на светлые стены, создавая невообразимый рисунок, в котором отчетливо можно было различить только козырек кепки. У него на всех листах тексты песен с глубоким смыслом и подростковыми переживаниями, пятна от колы и его односторонняя любовь. На Феликсе золотые часы, белая рубашка и брюки черные. Всегда выглажены идеально, стрелки ровные, а воротничок рубашки всегда был в своем идеальном положении. На Чанбине же вечная черная кепка на глазах, объемная толстовка, на которой уже миллион заплаток, и джинсы с совсем не теми, модными, дырками. И пропасть между ними размером с великий Тихий, Ли смеется мягко и хлопает старшего по плечу. И корейцу бы указать на то, что он вообще-то хён, и его уважать нужно, но Ликс иностранец, и лишь еще громче смеяться будет. "– До скорого, парень." В ушах чужой голос звенит, громыхая, вибрации пуская по всему телу. Органы внутри бьются друг об друга, летая туда-сюда, и все вроде бы целое. Только на дне, где-то в кедах, мешая ходить, мелкими осколками лежит собственное сердце. Чанбин хотел бы склеить по кусочкам. Другие все твердят, что бесполезно, выкинь ты его уже, тебе же будет легче. Но Со не может, и все продолжает идти, а на ступнях уже царапины глубокие, и кровь за ним следом оставляет следы. Его тексты становятся популярнее. У Феликса милая девчушка с длинными кудрями, улыбается Ли сладко так и машет своими ладошками. Идеальная. Дела идут в гору. Его показывают по телевидению, такие душевные и близкие молодежи треки вмиг становятся тем, что знает каждый. Ему могли мешать только мелкие осколки, но их там давно уже нет. У Хан Джисона теплые руки и терпение размером с целую Вселенную. Он терпеливо все кусочки склеил, и теперь Чанбин счастлив. Счастлив так, как никогда счастлив не был. Он любит. Любят его. У Ли Феликса слезы из глаз и крики до хрипоты. Его собственное сердце он оставил там, вместе с так легко брошенным "До скорого".