Не успеешь

Дарнас горит. Дом, прекрасный и уютный дом, прохладное прибежище для усталых душ, объят пламенем. Полыхают террасы, вырезанные в древних стволах деревьев. Траурным пеплом с небес сыпется листва. Удушливый чёрный смог не даёт сделать вдох. И крики. Хуже всего — крики. Видит Богиня, она пытается. Она бежит по раскалённой от жара земле Храма, сначала отбивая дробь каблуками обуви, потом, секундой позже, мягко касаясь древней кладки кошачьими лапами. Она хватает мечущихся в панике эльфов за край одежды, тащит за собой, носом пихает к виднеющемуся вдали зданию из белоснежного, нетронутого пока гарью камня. Бегите, хочет закричать она, но из горла рвётся только звериное рычание. Бегите к Храму, и пусть Богиня защитит вас! Пусть защитит хоть кого-нибудь в этом безумии… Кругом завалы, на беззащитные перед ликом стихии деревянные крыши с небес падают обугленные древние ветви. Она подбегает к первому попавшемуся бревну, преграждающему выход из крупного дома — здесь, помнится, жила семья ткачей, умевших из любой материи создать прекраснейшие ковры или одеяния… Она молится, чтобы огонь не добрался до них первым. Кошачьей силой тут не поможешь, и она тратит драгоценные несколько секунд на смену облика, швыряет вперёд волну холодного ветра, призывает сверху лунный огонь, обращая часть некогда великого Древа в жалкую труху. — Выходите, скорее! — лёгкие болят от каждого слова, слова уже прерывает надсадный кашель, горло горит огнём. — Идите к храму, как можно быстрее! Она пропускает мимо ушей сбивчивые слова благодарности. Она старается не слушать крики. Она пытается, но не может игнорировать маленький, навязчивый шёпот на самом краю сознания: Ты не успеешь спасти всех. Одна мысль об этом наполняет ужасом. Снова обернувшись кошкой, она вспрыгивает на второй этаж, царапая задними лапами по краю. Здесь — никого, только дым и пепел. Но вдруг она слышит слабый кашель. Кто-то живой. Подобно урагану она проносится по помещению, пытаясь что-то учуять — бесполезно, вокруг только дым и сладковатый запах горелой плоти, от которого становится дурно. Наконец, лапа вдруг случайно касается чьей-то безвольной руки. Она отпрыгивает, прислушивается, почти опуская кошачью голову на чужую грудь. Стук! Неравномерный, слабый, но он есть, и это ещё один эльф, ещё одна спасённая жизнь! Её сил достаточно, чтобы взвалить невысокую эльфийку себе на плечо и легко спрыгнуть вниз, неловко повалившись на землю вместе с ней. С пальцев срываются дрожащие зелёные искры — друидов Когтя не учили целебной магии, но долгая служба Азероту и не такому научит. Конечно, этого недостаточно, и от звуков тяжёлого, задыхающегося кашля у неё невольно стынет сердце. Но этого хватит, чтобы она могла добраться до Храма живой. Жрицы должны позаботиться об остальном. Она встряхивает девчонку, до боли сжимая когтистыми пальцами чужие хрупкие плечи — ребёнок ещё, она не видела ни одной войны, ни одного сражения, не пролила ни капли гнилой ордынской крови! Так почему же — почему?! — она должна умирать? — Слышишь меня? — перепуганные светлые глаза с трудом фокусируются на её лице. Давай же, давай, умоляет она, сосредоточься! — Слышишь? Тебе надо добраться до Храма. Там тебе помогут. Поняла меня? Девчонка цепляется за неё в ответ, слёзы страха и ужаса текут по лишённым узоров щекам, но хватка слабая, даже пальцы сжать не может. Плохо, поджимает она губы. Снова шепчет заклинание, обдувая юное лицо слабым лечебным ветерком. Мутный взгляд напротив чуть проясняется. Тогда она повторяет, наклонившись ближе, почти соприкасаясь с девчонкой лбами: — Беги в Храм, дитя. Скорее. Всё будет хорошо, давай, беги! Она бежит рядом с ней, подталкивая и подбадривая, провожает взглядом, когда та неуверенными, слабыми шагами ступает на каменный мост, ведущий к спасению. Там эльфийку хватают другие беженцы, и только тогда она позволяет себе развернуться и снова нырнуть в пламя. Дышать всё труднее. Она знает, что сама продержится немногим дольше тех, кто заперт в собственных домах. Приступ судорожного тяжёлого кашля заставляет остановиться. Ты не успеешь спасти всех. С рёвом она отгоняет от себя прочь эти мысли, но в груди вместе с ужасом вдруг разгорается ярость, такая же безумная, как и пляшущее по ветвям пламя. Почему? Что они сделали, эти простые жители, пытающиеся спасти жизни своих близких? Кому они навредили своими мирными повседневными делами и разговорами? Кто взял на себя смелости вынести им этот приговор?! Ответ прост, ответ понятен, ответ болезненно очевиден, и на миг ей хочется бросить всё, хочется полететь по следам ордынской армии и разодрать глотку каждому, кто ступил на земли её народа. Вместо этого она забегает под низко склонившиеся древесные ветви и осматривает каждый угол, каждую комнату. — Сюда! — надрывный, отчаянный крик долетает до её ушей. — Сюда, кто-нибудь, помогите! Сколько ужаса в голосе… Она следует за ним, выбивает дверь, хлеща себя хвостом по бокам и надрывно кашляя. Каждый вдох болью отдаётся в лёгких, в гортани, во всём теле. Очередной завал. Она с трудом удерживается на ногах после смены облика, взмахивает рукой, ощущая, как дрожат обожжённые об землю пальцы. Золотая вспышка гнева маленькими молниями расходится по обломкам, вторая создаёт достаточно большой провал, чтобы она могла протиснуться туда уже кошкой. В ноздри ударяет ощутимый запах крови, в дыму и пепле она видит семью — жителей Гилнеаса, нашедших укрытие в их древе после падения своего города. У женщины на руках плачет ребёнок — совсем ещё малютка, не достающая ей даже до пояса. Ребёнок. Богиня всемогущая, всего лишь обычный смертный ребёнок! Как же ты допускаешь подобное… Шерсть у неё встаёт дыбом от смеси отчаяния и бессилия. — Возьмите её! Возьмите мою дочь! — умоляет женщина, глаза у неё уже подёрнуты плотной дымкой. — Прижмитесь к стене, — кричит она в ответ, обращаясь обратно в эльфийский облик. — Я расширю проход! — Нет! Сначала её, умоляю вас, спасите её! Война учит делать выбор. Всех: и родителей, и детей, и тех, кто пытается их спасти. И война учит этот выбор уважать. Она молча отстраняется, протягивает в разлом руки и прижимает девочку к себе, снова шепча заклятие исцеления. После чего разворачивается, бежит прочь, спасаясь от подступающего пламени. Сверху раздаётся пронзительный треск, она пригибается, вылетает наружу, аккуратно опускает свою драгоценную ношу на землю. — Сиди здесь, я сейчас приду, хорошо? — заплаканная девочка, крепко держащая плюшевого волчонка, судорожно кивает. Она разворачивается в тот самый момент, когда громадное дерево с оглушающим грохотом рушится и падает, погребая под собой обломки дома — и тех, кто там остался. Ты не успеешь спасти всех. С секунду она стоит, как громом поражённая, не в силах даже шевельнуться. По щекам текут слёзы, дым жжёт глаза. Дышать тяжело. Какая глупость. Богиня, Древние, Титаны, какая же глупость. Спасать мир столько раз, столько раз отводить клинок беды от родных земель — ради чего?.. Звонкий крик вырывает её из страшного оцепенения. — Мама! Папа! — девочка, оставшаяся сиротой, в ужасе смотрит на обломки. Потом на неё. Колени у неё подкашиваются, она притягивает ребёнка ближе и позволяет вцепиться в себя, как в последний якорь в этом обезумевшем мире. Отчаянный плач сменяется хриплым задыхающимся кашлем, всё хрупкое тело содрогается от этих приступов, и она отстраняется, всё ещё не отпуская девочку — не дай Древние, бросится в огонь за родителями. Долго они здесь не протянут. Надо идти. — Прости меня, маленькая. Но помочь им мы не сможем. Забирайся на меня, быстрее. И крепко держись. Друиды не терпят, когда их принимают за ездовых животных, но какое, демон подери, значение имеет сейчас гордость? Как только она чувствует маленькие пальцы, вцепившиеся в жёсткую шерсть, местами покрытую гарью, она срывается с места, отталкиваясь лапами от тлеющей травы. Дорога к Храму кажется бесконечной, но когда перед глазами возникает знакомое белое здание, она едва ли не падает от облегчения. Дыхание давно сбилось, она бежит из последних сил, стараясь не отвлекаться на чёрные точки перед глазами. На пороге стоит королева Гилнеаса, командуя эвакуацией, и она инстинктивно тащится к ней, с трудом переставляя лапы. Седогрив должна знать о судьбе своих подданных. Немолодая уже женщина снимает девочку с кошачьей спины, дает глотнуть воды и смотрит на неё, тяжело дышащую и рухнувшую на пол от изнеможения. Королеве не нужно объяснять, почему в Храм пришла только эта малютка. Она низко опускает голову — извиняясь, скорбя и соболезнуя. Тёплая ладонь ложится на макушку, аккуратно гладит, перебирая шерсть и исцеляя маленькие ожоги. — Спасибо тебе. Я знаю, ты сделала всё, что могла. Она кивает. После чего встаёт, огибает жриц и выбегает наружу, даже не взглянув на спасительный портал. Всё идет кругом, но она выбивает ещё одну дверь, давая дорогу бегущим прочь эльфам, швыряет перед собой лунное пламя, после чего снова становится зверем и бежит вперёд. Крики слышатся отовсюду, и на секунду она теряется в чёрном задымлённом пространстве, не зная, куда бежать в первую очередь, мечется из стороны в сторону. А дышать всё сложнее и сложнее, выдохи больше похожи на хрипы… Всех не спасти. Кто-то будет жить. А кто-то — сгорит. Звериный вой срывается с её уст, полный свирепой бессильной ярости. Она снова меняет облик, заряжает ладони гневом и выпускает его перед собой. Сил уже не хватает, голова кружится, и она может только указывать рукой на Храм и подталкивать к нему жителей Дарнаса: людей, дренеев, воргенов, эльфов. Всех тех, кто, как и она, считал это место домом. Но все её попытки — лишь капля в море. Город полыхает, скоро большая его часть окончательно окажется под завалами. Совсем рядом с ней падает горящая ветка, рассыпаясь ворохом болезненных искр. Подобно этим искрам отчаяние обжигает её разум. Ты не спасёшь всех. Она вышибает ещё одну дверь, ещё один завал, прежде чем впервые спотыкается и слепо хватается за тлеющий фонарь. Следующее заклинание заставляет её сползти вниз, пытаясь сделать вдох. Ты не успеешь. Всё вокруг застилает пламя. Пламя жжёт руки. Пламя летит с небес. Дерево содрогается, будто от боли, и его жители кричат в агонии вместе с ним. Не успеешь.