Один я, не считая меня

Смерть умиротворяет… В слезах ли боль человека? Горько. До одури горько. Отчаянно пытаясь утешится, мы давимся слезами, ублажая собственную душу, сердце, контроль. Погребая мысли и думы, забываемся и тонем в своих муках и отчаянии других людей. Опальный мир сходится в одной точке беспокойств, а вселенная погружается в суморочье. Когда ты касаешься меня. Смерть растягивает блаженное чувство беспомощности и разложения... Чувство страха лижет душу, дышит точно в рот и неопределенная температура дыхания разносится по всему телу, скользя по склизкому горлу, обделяя нежным бризом уродливое сердце, лаская органы и оседая тяжелым воздухом чуть ниже живота. Наступают сумерки, лишь потому, что с тобой мое время летит значительно быстрее остального существа. И я забываю тебя, как бессонную ночь завтрашнего дня. Ощущение смерти сжимает все мировоззрение, потому что ты созерцал мир еще живым. Твои теплые ладони обвивают мою тонкую шею и сладко стягивают ее. Ты закатываешь глаза, когда слышишь, как я вторю сиплым голосом о том, как сильно хочу быть рядом. Ты облизываешь свои губы, когда я пытаюсь ухватиться за тебя, за твои грубые руки, что сжимают мое горло. Я обречён. Я счастлив. Я чувствую, как мои глаза вытекают из глазниц и стекают по металлу, холодные капли смутной смердящей жижи падают опалом с длинных черных ресниц на пол, она испаряется. Родни Прайс не убийца рядом с тобой. Ты разрушаешь меня изнутри, мое тело иссыхает и желтеет, кости раскалываются и рассыпаются, как песок, превращаясь в пыль. Органы покрываются невиданными пятнами, украшая их и придавая притягивающий блеск. Построенный мост осыпается с закрытием двери. Последний свет тухнет и мне больше нечего говорить, мне больше некому говорить. Ты покоритель моей души. Обещаю, что она будет только твоя. Пожалуйста, не оставляй меня одного. Вчера и завтра я весь твой, только будь рядом. Спирт в прозрачной склянке льется на мою кровь, как слова с моего языка. Я готов смотреть на твое лицо вечно, говорить, насколько ты красив. Но ты не слышишь меня, ты не хочешь слышать меня. Ты жесток, мне нравится это, это пошло и интересно. Будешь моим? Ты мешаешь мне дышать. Не из-за сомкнутых красивых рук на моем горле, не из-за тяжелых ударов в грудь, а из-за твоих тонких губ на моих сухих. Ты больно терзаешь их, с твоего языка стекает яд, он падает мне на губы. Кислота шипит и растворяет розоватую ткань. Я блаженно слизываю ее и убиваю тебя взглядом. Твои глаза вываливаются из глазниц и окисляются на воздухе. Как фенол, они розовеют, пахнут гуашью, говорят, что я жалок. На месте орбит теперь так черно, как в твоей душе, ты смотришь на меня. Пусто. Я читаю молитвы и лью кровь на твою фотографию в доказательство о том, что ты лучшее, что происходило в моей жизни. Я воскрешаю свои чувства вновь, после каждого твоего вдоха. Я заметил, ты редко моргаешь. Ты сухой, как вино, совсем не сладкий, но пьянящий и горячий. Мне дурно без тебя. Пусто и чертовски холодно. Тень твоя рядом, но не ты. Я улыбаюсь ей, ради приличия, но тебя все равно нет. Недостаточно боли. Тело зудит, не хватает чужих жгучих прикосновений. А в ушах гремит звон альта, что играет твое имя... Ты возвращаешься, но ничего не говоришь. Проникаешь в сердце, обрезаешь сосуды, что связывали тело с жизнью, освобождая его. Ты вытаскиваешь еще бьющееся свежее сердце и намерено роняешь его. Оно с хлюпающем звуком ударяется о белоснежный кафель и обмякает. Ты очень жесток, Катсуки. Мне больно, но я не говорю этого – опасаюсь, что отвернешься от меня. Ждешь, наверное, когда я уже сдамся, а я говорю: ни за что. И подставляюсь под тлеющую дешевую сигарету. Ты мой мир, но почему мой же мир завоевывает меня? Я пытаюсь спрятаться от тебя, но ты и не ищешь. В конце концов, я сам выхожу тебе навстречу. Ты мало спишь ночью, наверное, раз ты часто засыпаешь на перерывах между уроками. В бреду, говоришь свое имя. Я тоже неосознанно повторяю твое имя перед сном. Утопаю в тебе. Из моего рта вываливается кошачья мята. Она покрывает твое лицо, не вижу ни твоих прекрасных глаз, ни тонких губ, ни ровного носа. Хочу поцеловать, но ты не позволяешь. Несправедливо, Катсуки! Я яростно сжимаю зубы так, что те трескаются и выпадают из моего рта градом. С гулким звоном падают на пол. Ты подбираешь один и изучаешь окровавленный белоснежный камешек. Перебросив его через плечо, говоришь, что я ублюдок, и пинаешь в живот. На что ты обозлился? От тебя пахнет стиральным порошком, острой приправой и еле ощутимой туалетной водой. Я вдыхаю твой запах и забываюсь, астральное тело прыгает через себя, и я совершаю попытку прижаться к тебе. Ты отталкиваешь меня, тебе чужды ласка и тепло, ты не можешь дать мне их, ты не умеешь. -Паршивец, - шепчешь ты и бьешь по лицу кулаком, не сильно, только что бы я ощутил боль, только для того, что бы взглянул на яркий синяк и одумался. Ты не врешь, ты никогда не врешь. Ложь для тебя второе опущение, после проигрыша, поэтому ты честен со всеми. Но не с собой. Твой череп приятно блестит под светом ламп. Деталь, еще одна, третья, седьмая, пазл собирается в твою прекрасную красоту, как конструктор души. Я вдыхаю наркотик, вдыхаю тебя. Ухожу, не закрываю дверь, сто раз оглядываюсь. Печально гляжу на тебя. Отворачиваюсь. Сдаюсь, возвращаюсь. Не могу без тебя. Захлебываюсь тобой. Ненавижу это. Небосвод украшен радугой. Хочу прогуляться до ямы, что так далеко, но на заднем дворе. Ты мотаешь головой, шея хрустит, ломается. Твоя голова обвисает на плечах, безжизненно колышется под ветром. Багровые глаза изучающе уставились на радугу. На крыше ее видно лучше, чем где-либо. Но я не буду прыгать ей на встречу. Раздеваю тебя. Беру прозрачный скотч и обматываю твою шею. Твой позвоночник изгибается на девяносто пять градусов назад, я и его склеиваю. Обнимаю тебя за шею, не крепко, не хочу твоей смерти. Скотч розовеет, становится гладким пористым, сливается с твоей кожей, становится твоей кожей. Обвиваю руки вкруг любимой талии, скотч исчезает, ему на замену приходит бледная ткань. Ты переводишь взгляд с радуги на пол. На меня не смотришь. А взгляд все еще, как у мертвеца. Небо падает на землю. Ловлю тебя за руку и бегу вперед. С крыши в облака, с крыши в небо. С каких пор я погребен в вечный грезах?