Тревога

– Трубить тревогу! Начинаем контратаку! Вперёд, вперёд! – Уже лечу! Гермес стремительной молнией пронзил яркую лазурь поднебесья, и золотой горн в его руках надрывался звонкой и отчаянной трелью, которой весь Олимп не слышал уже очень, очень, очень давно. Горн Гермеса служил для многих целей. Часто он созывал всех на пир – например, восемнадцать лет назад – на радостный пир по случаю рождения божественного наследника. Реже он звучал, чтобы собрать богов для совета. Но от мелодии, которая вырывалась из его медного горла сейчас, все олимпийцы разом вскинули головы, словно пробудился позабытый на долгие века властный инстинкт. Эта трель означала – титаны пришли. Пришли, как приходили много веков назад, пришли, чтобы разрушать и убивать, пришли... Пришли, чтобы встретить отпор. В одно мгновение преобразились вечно праздные и смеющиеся олимпийцы. Вскочил на ноги крепкий, кряжистый Арес, одним движением выхватил из пустоты шлем, махнул рукой – и свились вокруг крепкого тела багряно-алые, словно небо в закатной крови, доспехи, полыхнули чёрные глаза, и жёсткая ладонь легла на короткий, широкий клинок. – Опять началось... – пробормотал он, мрачно ухмыляясь и сильнее сжимая на рукояти привычные, цепкие пальцы. – Ну, что, приятель... Давненько ты не пил титановой крови? И шагнул вперёд, чтобы в следующий миг оказаться уже у ворот Олимпа, готовый защищать то, что ему было дорого... И встретился там с насмешливым взором Афины, гордой и сияющей, величественной в своих ослепительных доспехах и с копьём в руках. – Как всегда опаздываешь, любезный брат? Спустя мгновение рядом с ними ослепительно полыхнула колесница Гелиоса, но теперь не тёплый и нежный свет для того, чтобы согревать поля и дарить людям погожие деньки исходил от него – это был свет ослепительный и яростный, предназначенный выжигать глаза и испепелять на месте. И как переменился солнечный бог! Всегда смешливый и ласковый, с улыбкой, способной осветить весь мир – теперь он стоял на колеснице, словно окаменевший, с застывшим в холодной ярости лицом, закованный в позолоченные доспехи, готовый жечь и убивать. Выпала кифара из рук Аполлона, надтреснуто, горько зазвенели струны: они помнили, эти струны, как рождались из них песни Титаномахии. Песни, ведущие в бой, песни, скорбящие о погибших, песни, зло и горестно обвиняющие врагов, песни, возносящие хвалу доблести их воинов в бою, песни нежной надежды, помогающие не опускать руки... Аполлон откинулся на спинку золотого трона и с тихим стоном прижал к переносице вмиг похолодевшие пальцы. Он надеялся, он так надеялся, что ему больше никогда не петь этих песен, что теперь навсегда пришло время песен любви и дружбы, забав и веселья, и самое кровавое, что ему предстоит описывать – это охоту... И только там брать в руки стрелы... Аполлон был не только богом-искусником, не только богом-целителем – он был и богом-лучником. Иногда об этом забывали. Иногда он сам предпочёл бы об этом забыть. Если Аиду нравилось, когда его имя произносят с ужасом – Аполлон это ненавидел. Но сейчас он решительно встал с трона – высокий, статный, золотоволосый – и в руках его сам собой материализовался лук, который никому, кроме него, не под силу было натянуть до упора. Во рту горчило, когда он клал на тетиву первую стрелу, и сестра, Артемида, в одно мгновение оказавшаяся рядом, бледная и решительная, подарила ему понимающую улыбку. Она, охотница, была, пожалуй, закалённее него, избалованного всеобщим вниманием, любящего петь и витать в облаках, подбирая особо заковыристую рифму, и потому ободряюще стиснула его плечо: ничего, братец, прорвёмся! Где наша ни пропадала?.. Аполлон улыбнулся солнечно и ярко, но в глазах его собирались тучи. Он не любил доставать свой лук, не любил становиться богом-воином – ему больше нравилось исцелять и петь, но если титаны снова посягают на его прекрасный Олимп – он встретит их шквалом золотых стрел, ни одна из которых не пролетит мимо цели. Как же завидовали Артемиде и Афине многие другие богини! Они могли встретить врага лицом к лицу, луком и стрелами, мечом и щитом отстаивая свой дом – другим же: Гере, Гестии, Афродите, Деметре – предстояло ждать и надеяться за их спинами. Королева Олимпа стремительно вошла в залу, где собрались, ведомые горном, остальные богини. Бледная, решительная, прекрасная: отливающие рыжиной локоны лежат на узких плечах, лёгкое платье – будто лёгкая пена вокруг тонкого, хрупкого тела, запястья и пальцы такие тонкие, что можно сломать, стиснув слишком крепко... Но стоило взглянуть в лазурные глаза, которые унаследовал когда-то от неё Геркулес, как лёгкое платье казалось прочными доспехами. – Деметра, выращивай целебные травы, Афродита, ты будешь их собирать, – требовательно прозвенел её голос, – Гестия, разводи огонь, кипяти воду, готовь бинты. Я тебе помогу. Геба, что тебе? – Где дядя Посейдон? – робко пролепетала маленькая богиня юности, напуганная всем, что происходит вокруг. – Я хочу к дяде, он мне обещал показать рыбок... – Дядя Посейдон сейчас занят, милая... Гестия, объясни ей! Богиня домашних очагов присела на колени перед напуганным ребёнком и мягко стиснула её ладошки. – Милая, слушай меня очень внимательно... – В её светло-карих, почти янтарных глазах горели огненные блики, по рыжим волосам пробегали золотые искры. – Сейчас происходит что-то очень плохое. Очень плохие... создания... хотят захватить Олимп. – Геба побледнела, и Гестия сильнее стиснула её руки. – Мы этого не допустим! Дядя Посейдон сейчас ушёл в море... Прислушайся, ты слышишь его гул? Посейдон и впрямь ушёл оборонять свой рубеж – и до Олимпа долетали далёкие отзвуки великой бури, поднятой его рукой. Там, внизу, Морской Жеребец седлал чудовищные волны, всклоченный и взъярённый, с острым двузубцем в руках, в окружении армии из своих отпрысков, и мрачный огонь в их глазах обещал, что море скоро станет ещё солоней. – Это он передаёт тебе привет, – весело улыбнулась Гестия. – Он хочет, чтобы ты была храброй. Хорошо, милая? Храброй. – Я буду храброй... – пролепетала Геба, побледнев и закусив губу. – Но он ведь вернётся? Гестия переглянулась с Герой, и боль промелькнула на красивом лице королевы. Посейдон, как когда-то давно, в одиночку – никого из олимпийцев рядом – защищал свой рубеж от ледяного титана... Последняя такая битва оставила десяток рубленных шрамов на его руках, но он выжил – на подмогу примчался младший. Теперь... – Конечно, малышка, – мягко улыбнулась Гестия. – Теперь бери всех маленьких и идите в изумрудный зал, хорошо? Как можно глубже во дворец. И сидите там тихо, ладно? Мы защитим вас, я обещаю, но вы должны быть послушными. Договорились? Геба кивнула и, получив на прощание поцелуй, поспешно убежала, шлёпая босыми пятками. Богини проводили её тоскливыми взглядами, Деметра незаметно смахнула со щеки слезу: среди детей, которым предстоит прятаться, будет и её Кора... Что сделает с ней Аид, если... Под руками богини выросли кроваво-алые маки – готовить снотворное для раненных бойцов. – Афродита, проводи её, – властно бросила Гера, звонкой требовательностью своего голоса вновь возвращая богинь к реальности. Киприда кивнула и – ослепительно прекрасная, золотоволосая, воплощённая любовь, нежность и красота – умчалась вслед за девчушкой. Она не умела выращивать целебные травы, как Деметра, не умела разжигать очаги... Она умела дарить любовь. Умела петь нежным голосом, даже когда было очень плохо и страшно, умела улыбаться и всем своим существом источать красоту, чистоту, сияние, нежность, и каждому становилось легче, глядя на неё, и думалось: вот ради неё – стоит сражаться. Она улыбалась, и не сказать было по этой сияющей улыбке, что её ребёнок будет прятаться там среди других, а её муж – в первых рядах на передовой. А в кузне Гефеста тем временем шла бешеная работа. В одно мгновение воздух в ней раскалился до предела, и бог-кузнец яростно бил молотом, создавая одну за другой ослепительные, сверкающие, золотые молнии. Он, хромоногий и слабый, не участвовал в сражениях – но мог работать в кузне, пока не оставят даже бесконечные божественные силы, бить, бить и бить молотом, представляя, что разбивает головы титанам – создавая оружие для своих друзей. И молот стучал о наковальню так яростно, что каждый удар высекал сноп жгучих искр. Гефест, будучи лучшим оружейником в мире, ненавидел всё, что связано с войной, и этим самый некрасивый бог Олимпа походил на самого прекрасного: как и Аполлон, Гефест хотел всю оставшуюся вечность создавать прекрасные украшения для олимпийских богинь, ковать изящные безделушки, посуду, роскошные троны... А теперь ему вновь приходилось браться за клинки. Чтобы кузнец не отвлекался от работы, молнии Зевсу доставлял стремительный Гермес. Проворный и быстрый, он, казалось, был везде и повсюду: разведчиком, гонцом, глазами и ушами Громовержца. Зевс широко улыбнулся, принимая от него первую партию молнии. Глаза его горели холодным и злым азартом, но улыбка – как всегда, тёплая, полная света и поддержки. «Всё хорошо, – говорила эта улыбка, – все будет хорошо, просто замечательно, в конце концов – я же Зевс Громовержец!» Только Гермес помнил: до Титаномахии волосы у него были цвета воронова крыла, а теперь стали серебряной пеной. Всё это произошло за считанные мгновения после того, как прозвенел тревожный горн. Готовые биться за свой дом, боги встали на его защиту, загорелись обжигающим, злобным золотом молнии в руках Зевса, напряжённо замерли богини, готовые ко всему – как когда-то, много веков назад. Олимп снова приготовился к войне.