Мерзость

Леви резко проснулся — глаза широко распахнулись, а руки вмиг сдернули одеяло, словно то норовило придавить насмерть. Тело горело, в горле пересохло, язык прилип к небу, а бедра мелко подрагивали. В голове поселилась гулкая бездонная пустота. Ему понадобилось какое-то время, прежде чем сбитое дыхание выровнялось, а мозг сообразил, что произошло. Рука недоверчиво легла на промежность — под бельем, как и ожидалось, было мокро и липко. Леви брезгливо скривился, словно речь шла не о собственном теле и его физической неудовлетворенности, а о каком-то постороннем зеленом кадете, который от переизбытка гормонов спустил во сне. Уму непостижимо. Позорная мерзость. Почему нельзя обуздать свое либидо, как какое-нибудь животное? Скажем, ту же лошадь — привязать к стойлу, надеть уздечку, успокаивающе погладить по носу, и все. Как он вообще докатился до такого? Леви вздохнул и прижал тыльную сторону ладони к раскаленному непристойными фантазиями и снами лбу. Ничего не поделать — у него давно никого не было. Очень давно. А постоянные тренировки, рапорты, совещания не оставляли времени не то что на поход в бордель, а даже на то, чтобы попросту передернуть после отбоя. Впрочем, Леви прекрасно отдавал себе отчет, что бордель стал бы последним местом, куда бы он подался по зову плоти. Черт со всем этим. Нужно было встать, сходить в душевую, сменить белье и навсегда забыть об этом грязном инциденте. Хорошо еще хоть, что за четыре года в Разведке Леви дослужился до личной комнаты, а то было бы поистине стыдно, случись подобное в общей спальне. Что бы о нем подумали сослуживцы? Сильнейший боец человечества стонет и кончает во сне — отличное название для первой полосы какой-нибудь жалкой желтой газетенки. Эрвин бы посмеялся: его всегда веселил сортирный юмор. Сон, который сразу после пробуждения затерялся где-то в лабиринте более насущных впечатлений, неожиданно отрывками всплыл в сознании: вот Эрвин кладет свою руку на его бедро, подцепляет средним и указательным пальцами ремешки униформы, несильно оттягивает, а затем отпускает. Раздается резкий характерный звук. Леви цокает, но завороженного взгляда не отводит. Теперь под ремешок заползает ладонь — теплая, большая и знающая свое дело ладонь. Гладит, ощутимо сжимает, дразнит. Леви не успевает опомниться, как другой рукой Эрвин смело берет его за подбородок, а затем притягивает к себе. Чужое дыхание отчего-то отдает сладостью, словно Эрвин наелся засахаренных яблок. Глаза закрываются непроизвольно, и вот на место темноты и мимолетной неизвестности приходят совсем другие ощущения — неторопливо ласкающие губы, язык, мягко проходящийся по верхнему ряду зубов, цепкий палец, сползший от ямочки на подбородке к линии челюсти… Леви не помнит, чтобы кто-то когда-то целовал его так. Да и вообще целовал. Все это остро, ярко, оглушительно. В паху моментально тяжелеет — огненный шар, томившийся где-то в грудной клетке, устремляется вниз. Рука Эрвина, которая до этого по-хозяйски лежала на бедре, начинает подбираться к промежности. И Леви на секунду стушевывается: он, черт возьми, завелся до каменного стояка от одного поцелуя. Эрвин мнет пальцами его мошонку сквозь ткань брюк, одновременно пропихивая свой язык Леви глубоко в рот. Должно быть, со стороны это смотрится жутко вульгарно, но Леви все равно. Эрвин трахает его языком так, что по подбородку течет струйка слюны, а из горла, прямо Эрвину в рот, вырываются сдавленные стоны. Леви обреченно вздохнул, замычал от злости сквозь зубы и медленно, словно делая своему проклятому телу одолжение, поднес руку ко вновь вставшему члену. Эти аморальные фантазии точно доконают его. Леви ласкал набухшую головку сквозь неприлично влажное белье — так же, как и Эрвин в его воображении. Можно сказать, он чувствовал его фантомную уверенную хватку вокруг своего члена. Интересно, как Эрвин дрочит? Леви даже при всем желании не мог представить это. Член, наверное, у Эрвина крупный и обрезанный, а возможно, очень толстый и увитый венками… Каково это — чувствовать Эрвина внутри себя, а его вес — на себе?.. Леви выгнулся на кровати, подался бедрами вперед и до боли стиснул челюсти, чтобы не проронить в ночную тишину ни единого звука. Рука самовольно забралась под белье. Успевшая загустеть сперма неприятно стянула нежную кожу, поэтому Леви пришлось сначала сплюнуть на ладонь и растереть вязкую слюну по всей длине. Что бы сказал Эрвин, узнав, что Леви обкончался на него во сне? Думается, даже такое прямолинейное заявление не растормошило бы того — так бы и стоял со своей извечной невозмутимой рожей, заложив руки за спину. Но, черт возьми, должен же Эрвин тоже хотеть трахаться! Должен же Эрвин, будучи мужчиной, хотеть. Леви ни за что не поверил бы в то, что Эрвин может быть импотентом, или как там называют тех, у кого не стоит?.. Нет, тот точно не такой. Леви уже ласкал себя, то и дело поглаживая головку и отверстие уретры, толкался в свой собственный кулак, вцепившись второй рукой в деревянный край кровати. Господи, как же чертовски хорошо. Перед плотно закрытыми веками всплывал образ Эрвина, его сильных рук, широких мозолистых ладоней, натренированных бедер и незлобной усмешки, в которой искривлялись его губы, стоило Леви проворчать что-нибудь про грязь в кабинете. Сейчас все эти фантазии не хотелось подавлять; хотелось, скорее, выпустить их наружу — весь этот неудержимый поток, без остатка, чтобы с оргазмом снизошло облегчение, и Леви смог завтра как ни в чем не бывало посмотреть Эрвину в глаза. «В твои мешки под глазами скоро можно будет мелочь складывать», — с напускным недовольством скажет он завтра вместо приветствия, не обращая внимания на то, как сердце заходится в горле. Но все-таки, каково это — спать с Эрвином? Тот, наверное, даже во время секса не теряет голову, сохраняет холодный рассудок. Он трахал бы Леви с таким же сдержанным, безразличным выражением лица, с каким изучал свои бумажки. Только дышал бы чаще, может быть. Леви отпустил член, и тот — налитый и тяжелый — тут же шлепнулся на живот. Пальцы сжали в горсть яйца, погладили шовчик. Долго он не продержится — это однозначно. Леви в изнеможении замотал головой — удовольствие терзало его. Да, ради Эрвина он бы даже подставился. Встал бы на четвереньки, как ни перед кем и никогда, развел бы ягодицы в стороны и, упав лицом в подушку, выругался, а затем попросил бы трахнуть его. Эрвин бы приоткрыл в удивлении рот, но в итоге точно бы согласился; а потом совсем тихо, едва слышно, спросил бы, опаляя дыханием загривок и не переставая двигаться: «Не больно? Тебе нравится? Так, да?» За секунду до неминуемой грани рука Эрвина — фантазия стала до рези в глазах реальной — сжала его член у основания, оттягивая оргазм, но было уже все равно поздно… Позволив себе сорваться на стон, Леви кончил. Тело в одночасье стало невесомым, словно из него вынули все кости, а сознание погрузилось в оцепенение. Сперма тугой струей выстрелила на живот. Леви, тяжело и шумно дыша, лежал с раскинутыми руками на кровати. Вот. Теперь он в порядке. Голова была ясная, он мог трезво мыслить. Сделанное показалось омерзительным, предстало в совсем другом свете, обличающем. Но это было не важно. Не впервой. Просто нужно было вычеркнуть из воспоминаний эту ночь, полную нездорового и аморального вожделения к Эрвину, и Леви сможет существовать дальше. Он вздохнул и поднялся с постели. Все тело приятно ломило, но он не позволил себе насладиться этим послеоргазменным состоянием. К слову, менять следовало теперь не только белье, но и простыню. Отвратительно. Гадко. Недостойно. Сил придавала лишь одна мысль о том, что Эрвин никогда и ничего не узнает. Все это — исключительно его ярмо. Пока Эрвин боролся с гнетом правительства и Стен, Леви боролся сам с собой, и что-то подсказывало, что это была совсем не равная борьба.