Судьба

      Их называют соулмейтами. Людей, у которых заранее где-то там есть родственная душа, готовая на всё ради них. Я считаю, что это — самая дерьмовая задумка Высших Сил. Так уж вышло, что в нашем мире тяжело жить соулмейтам: закон объединения душ говорит, что твоя судьба может тебя найти, посмотрев в глаза. Тогда твоё сердце начинает стучать адски быстро, по телу разливается счастье, а весь мир будто расцветает. Ты влюбляешься в глаза человека, а через них и в его душу. Для каждого своя пара глаз. Только одна.       Я не понимал, как работает этот механизм. Думал, что это всё — бред, выдуманный взрослыми, чтобы рассказывать детям сказки перед сном. Нет… Это не сказки. Это не бред. Это просто издевательство. Мы встретились на первом курсе института. Я не обращал на него внимания, так как сидел всегда сзади. Но однажды мы столкнулись в коридоре. Учебники попадали из его рук, а сам он неловко осел на пол. Конечно, я разозлился, но когда поднял взгляд, по телу моему пробежался ток. Будто в голове взрывается фейерверк, а по венам течёт магма. Приятная магма. Если так ощущалось обещанное счастье, то меня снова обманули. Я терпел адскую боль всего секунды спустя: глаза были абсолютно белыми. Ни намёка на зрачки и радужку. Будто бедного мальчика обделили при рождении. — Извините… Я ничего не вижу… Правда, я не хотел Вас задевать. — Он слепо искал книжки, хмурил каштановые брови.       Прекрасный. По-своему привлекательный, чудной. Я будто знал его всю свою жизнь. Если бы я мог, я бы отдал ему свою жизнь, лишь бы он не страдал. Каштановые кудряшки спадали на его лоб. Пальцы так и чесались поправить непослушную чёлку, чтобы та не мешала. Я быстро собрал рассыпавшиеся учебники, вручил их своей судьбе. Это было невозможно. Наши руки соприкоснулись; розоватые губки приоткрылись в удивлении, а ресницы широко распахнулись. — Ничего. Хочешь, я помогу тебе? Куда тебе нужно? — Я помог ему подняться на ноги. То ли это была привычка, то ли у него кружилась голова, но он вжимался в меня. — Ох… Буду благодарен. Кажется, я где-то оставил свою трость, поэтому шатаюсь тут, словно неприкаянный. — Он улыбнулся, несколько раз моргнул. — Мне нужно в библиотеку. Мне по ошибке выдали комплект методичек. Причем просто кинули на стол и сказали, чтобы к концу года вернул. Я даже не просил. Мне просто незачем. — И неужели тебе никто не помог? — прищурился я. Он выглядел слишком невинным. Как куколка с картинки. По щекам у него рассыпались бледные веснушки, которые можно было увидеть только если присмотреться.       Я забрал часть книг себе, подхватил своего соулмейта под локоть и осторожно повёл за собой, стараясь обходить потоки студентов. В голове не укладывалось произошедшее. Моя пара глаз — пустые хрустальные шары, наполненные туманной дымкой и слепотой. Он не мог посмотреть на меня. Он не мог понять, что я — его избранный. Он не мог влюбиться в меня. Внутри меня уже заранее всё выло и обрывалось. Не было смысла говорить ему о нас. Я мог стать ему другом, но не более. Так и заканчиваются детские мечты. Так перестаёшь верить в справедливость.       Уже в библиотеке он робко говорил старой женщине об ошибке. Кроткие, но тонкие пальчики придвинули тяжёлую стопку к библиотекарше, нижняя губа попала в плен не совсем ровных, зато белых зубов. Я разглядывал его, не боясь осуждающего взора старушки. Тощий. Будто его не кормили. Он потирал ладонью шею, что-то говорил о возможности возврата материалов в библиотеку. — Мейсон Пайнс… — произнёс он, прикрыв ресницы. — Группа 2-В, 1 курс. — И после этих слов принялись искать формуляр.       Я понимал, что это крах моей жизни. Конечный пункт. Я не имел возможности показать ему себя. Он попытался на ощупь найти меня. Я выплыл из своих мыслей, сфокусировался на нём. — Извини, что так поздно спрашиваю, но как тебя зовут? — Его пальцы сжимали манжет моей рубашки. Пусть его взгляд был и пустым, но было в нём что-то такое… Я не в силах объяснить. — Билл Сайфер. Мы на одном потоке. — Как можно спокойнее и дружелюбнее попытался ответить я. Счастье сменялось тянущей болью. Словно все жилы и нервы внутри резали ржавыми ножницами. — Хочешь, я провожу тебя домой? Ты ведь сам можешь заблудиться. — Было бы просто замечательно, — широко улыбнулся он, а в уголках его глаз появились мелкие морщинки.       Жизнь потекла по течению. Я встречал его каждое утро на крыльце его дома. Провожал его до института и ни на секунду не отходил от него. Мы стали сидеть вместе. Я заслушивался его смехом — звонким, чуть прерывистым, совершенным. Я понимал, что тонул в нём. Глубже в туманной дымке. Он начал сниться мне. Душа тосковала по нему. Каждое мгновение рядом — тонны боли и мелкие крупицы счастья. Мы обсуждали всё на свете. Мне нравился его голос. Затем мы начали ходить на прогулки: я читал ему книги, рассказывал об окружающем мире. Он потерял зрение в детстве — ударился затылком о бордюр, упав с роликов. У него была сестра, которая специально пошла учиться на медика, чтобы помочь ему. С ней мы не особо ладили. Она, когда увидела меня, поняла всё сразу. Её карие глаза, которые только отталкивали меня, внимательно следили за тем, как я помогал Сосенке — как я звал мою родственную душу из-за фамилии — снимать пальто, как я оберегал его от врезаний в стенки и дверные косяки и как я поддерживал его за руки, помогая ориентироваться в пространстве. Я знал, что она сочувствовала мне. Но мне было всё равно на её мысли и слова. Я урывал любую возможность побыть рядом со своей родственной душой.       Иногда мы пили шампанское, сидя в его комнате. Из колонок раздавалась его любимая музыка, а он пьяно смеялся, вечно хватая меня за воротник и прижимаясь непозволительно близко. Он в такие моменты шептал, что хотел бы хоть раз взглянуть в мои глаза. Он временами ощупывал моё лицо и тело — чтобы знать, как я выгляжу. Я старался максимально подробно описывать себя. Мы даже вместе нашли подработку, которая была удобна Сосенке — отвечали на звонки в одном колл-центре. Это длилось всего пару месяцев, но потом нам надоело. Прошёл год, второй, третий. Я по ночам впахивал на двух работах, пытаясь заработать денег на операцию моему мальчику. Я вырубался на учёбе, но сквозь дрёму всё равно слушал, как Сосна что-то комментировал. Он записывал лекции на диктофон, а потом переслушивал. Мы всегда были непозволительно близко друг к другу: шли под одним зонтом, вместе готовили, ходили гулять. У меня кружилась голова. С каждым днём мне было всё больнее. Душа требовала поцелуев, объятий и сна под общим одеялом. Мир становился серым. Где-то в тумбочке у меня дома лежало золотое кольцо в бархатной коробочке, которое я не имел права надеть на палец Сосенки. — Я долго копил… И вот… Я собрал на операцию, — в один из вечеров сказал я. Дома у Сосенки горела всего одна лампочка на потолке, но мне хватало. Нам хватало. — У тебя что-то со здоровьем? — обеспокоенно спросил он, нахмурившись. — Билл, всё хорошо? Почему ты не сказал мне раньше? — Нет. Это тебе на операцию. Я хочу, чтобы ты мог видеть. — Я говорил твёрдо, смотрел на его личико. Длинные ресницы затрепетали, Сосна зачесал непослушные пряди за одно ухо. — Ты согласен? — Билл… Я потом отработаю и всё верну. Хорошо? — Он подорвался с места и неуклюже бросился мне на шею. — Господи, спасибо тебе. Ты — лучший. Спасибо… — Дальше он бормотал несусветный бред, а я вдыхал полными лёгкими родной запах порошка, что исходил от его одежды. Тьма поглощала меня.       Донора не могли найти два месяца. Я всё это время не находил себе места. Сосенка будто расцвёл. Мне было приятно смотреть на его улыбки. В мире, где высшая ценность — глаза, тяжело найти того, кто отдаст их тебе добровольно. В один из дней долгого ожидания я психанул и сам пошёл к окулисту. Я подходил в качестве донора. Сосенке я просил ничего не говорить.       Очнувшись, я увидел лишь черноту. Но я был счастлив. Моя судьба… Он мог видеть. И не важно, чем это обернулось для меня. Мы были в разных палатах. Спустя неделю Сосна пришёл ко мне. Он долго плакал и просил прощения, называл меня идиотом, но судорожно обнимал и утыкался носом в шею. — Твои… То есть, мои глаза… — Одна его ладонь легла на мою щёку. — Ты всё это время любил меня?       Значит, он это наконец почувствовал. Какая ирония… Значит, так было суждено. Он помогал мне ходить, учил жить в неизвестности. Было до ужаса тяжело. Мы стали реже общаться. Но я хоть иногда получал поцелуи. Становилось теплее… Я прижимался к нему всем телом, умолял побыть рядом хоть пару минут. Прошёл ещё год. И ещё… Я освоился в новом положении, пока однажды Сосна не сказал, что теперь моя очередь получить новые глаза. Снова операция…       Когда я пришёл в сознание, что-то было не так. Болела только половина лица. Я не мог поверить в происходящее. Мне сняли бинты, я побежал сразу к зеркалу. Одна сторона — всё тот же непроглядный туман; другая — мой глаз, собственный. Сосенка явился совсем скоро. Тоже состоящий из половинок. Он робко улыбался, смотрел в сторону. Счастье было везде, мир словно наливался красками. — Поделим их поровну? — На его щеках выступал милый румянец.       Один взмах ресницами, а я уже кружил его в объятиях, крепко прижав к себе. Он звонко смеялся, покрывал моё лицо поцелуйчиками. Вероятно, соулмейты — не такая уж плохая задумка Высших Сил. Колечко всё же оказалось на его пальце.