temporary bliss

Привычный темп жизни Чуи катится в тартарары, когда он впервые касается длинных пальцев, выглядывающих из-под сотни слоев медицинского бинта. Он проводит по ним неосознанно, практически не ощущая нежность бледной кожи и еле уловимые неровности заживших шрамов; обладатель списывает все на невнимательность парня, но, почему-то, кладет сие происшествие на ближайшую полочку в чертогах своей памяти. Дазай в который раз рассматривает знакомые обои небесно-голубого цвета, белые дверцы кухонных шкафчиков с дизайном под мрамор — точно такие же у него дома, где вечное «бесполезный» и «сдохни, наконец, в канаве, чтобы не пришлось оплачивать твое лечение». Пока керамическая чашка приятно обжигает руку теплом налитого в нее крепкого черного чая, он на мгновение прикрывает глаза, пытаясь вновь и вновь пересчитать причины, из-за которых желание его матери не должно сбыться. У юноши напротив волосы цвета разгорающегося пламени и запаха сочного персика, кристаллики сахара на кончиках пальцев и давно заасфальтированная ровная дорога в перспективное будущее. Иногда Осаму втайне завидует, но никогда не признается — слишком глупо винить несуществующую Судьбу за то, что у кого-то крепкая семья/любовь/богатство, а у него самого мокрая от полуночных слез подушка и миллион причин скрывать тело марлевыми повязками. Читать «воодушевляющие» статьи «все наладится, вы только подождите» уже давно не интересно. Вера в собственные силы утекла алыми ручейками по запястьям прямо в канализационную трубу, без надежды на возвращение. Протяжный вой телефонного уведомления разрезает тишину кухни острым лезвием. — Отец немного задерживается, но скоро будет, — произносит Чуя, теребя тонкую ленту-чокер на шее, и Дазаю хочется забаррикадироваться от резкой смены громкости происходящего. — Если желаешь, сделаю тебе еще чаю. Осаму кивает головой из стороны в сторону, и Накахара только плечами пожимает; забинтованному парню каждое его движение в этом доме напоминает о их первой встрече, когда холодный осенний ветер пробирался в комнату-кабинет, а за соседней приоткрытой дверью виднелась лишь рыжая макушка среди кучи книг в пестрых обложках. Дазай лишь мог гадать, какие истории скрыты в них, и не раз спрашивал высокого мужчину с тяжелым взглядом — квалифицированного врача-психиатра и, волею судьбы, отца неизвестного юноши — почему же в их мире такие законы дурацкие. И ответ всегда терялся в пыльных историях болезни и мягком диване в углу комнаты. Чуя впервые сидит так близко, пусть его голова и забита своими мыслями-проблемами, телефон уже который час не отлипает от рук, а взгляд и вовсе прикован к чему-то неизвестному на экране. Он то и дело перебирает пальцами самую длинную прядь волос: чувствует чужой взгляд, от которого воздух нагревается до предельно допустимой для существования нормы; вспоминает обещание отцу никогда не влюбляться общаться с его клиентами — «только после того, как вылечим», — но в сознании бегущей строкой проносится раз за разом «заговори со мной, пожалуйста». Часы в коридоре громким цоканьем маятника пробивают четыре часа дня, воробьи на подоконнике по ту сторону окна чирикают о чем-то своем, птичьем, весь мир шумит, движется, переливается разнообразием звучаний, а из уст Осаму н и ч е г о не срывается. Потому что Дазая в действительности достало абсолютно все: вопросы, на которые никогда нет ответов, внушительная сумма за сеансы, без которых жить не сможет в прямом смысле, шумящий-кипящий чайник в три ночи и бесконечное одиночество при семи миллиардах людей на планете. Никто не хочет дружить с парнем, у которого вместо вечерних посиделок с рюмкой виски сеансы искусного саморазрушения. Даже если интересы схожие. И он плюет на свои принципы с высокой колокольни. — Что ты думаешь о поцелуях? — комбинация букв в вопросительной манере застает Чую врасплох, и изнутри будто вынимают все органы при мысли о том, последнем сказанном слове. В голову срочными телеграммами прилетают «почему ты спрашиваешь»-«это неправильно»-«давай попробуем». Легко надавливает на свой датчик — под той самой лентой-чокером — и думает-думает-думает о грядущей перспективе оказаться в заключении, если не гниющем в забытом богом лесу. — Никогда не хотелось, — нагло лжет в лицо, ведь, в самом деле, перечитал об этом бесчисленное количество книг, которые отец так пытался спрятать. Безуспешно, конечно же. — Но ведь запретный плод сладок, не так ли? — Осаму ухмыляется. — Если очень хочется умереть. — А разве лучше умереть, не попробовав? Чуя не отвечает, только смотрит на дно давно опустевшей чашки, и мысли в голове не хотят выстраиваться в ту картину, которая помогла бы ему разобраться в своих желаниях. Последние теплые лучи этой осени искрами оседают на /и без того до одури ярких/ рыжих волосах, пробираясь через пробелы неплотно закрытых жалюзи, а Дазаю так и хочется прикоснуться к ним, растворяясь в волны света. — Я тебя привлекаю? — ни единой капли стеснения нет в голосе клиента-с-которым-нельзя-разговаривать. — А тебя это волнует? — немного резко спрашивает Накахара и сам пугается тона произнесенных слов. Юноше напротив все равно. — Я бы хотел поцеловать тебя, — пожимая плечами, отвечает Осаму, прежде чем входная дверь открывается, обозначая завершение столь странного для Чуи разговора. Парень уходит ровно через час после начала сеанса, даже не посмотрев в сторону рыжеволосого, выглядывающего из своей комнаты. Накахаре почему-то становится грустно. Впервые он замечает странного клиента своего отца в мае, когда случайно сталкивается с ним в прихожей; видеть чужих людей в своей квартире чаще, чем собственных родителей, давно входит в привычку. Высокий брюнет кажется слишком грустным, когда надевает порванные кроссовки — подцепляет бледными пальцами плащ с вешалки — закрывает за собой дверь — даже не прощается с только что вошедшим, и это немного сбивает с толку Чую. Совсем невоспитанный человек. Затем они видятся в той же прихожей в июне, когда солнце уже не только греет: обжигает кожу своими лучами. На лице юноши красуется широкая улыбка, и он даже здоровается с сыном своего врача, когда тот выходит из комнаты за очередным стаканом ледяной воды. Накахара только кивает головой в ответ, ведь помнит обещание, данное отцу. Чуя привык, что этот странный парень, имя которого он не осмеливается спросить, приходит в его дом раз в неделю; его удивляет, что за полгода он ни разу не замечал брюнета. А Осаму, в свою очередь, каждый раз выискивал среди приоткрытых дверей знакомую рыжую макушку, только знать об этом Накахаре совсем не обязательно. Возможно, Дазай просто не хочет показаться слишком влюбленным глупым или просто очень нуждается хоть в каком-то общении со сверстниками. Накахара слышит тихий стук в окно; сначала списывает это все на чистую случайность, затем на темноту, в которой все кажется враждебно настроенным к тебе, но после третьего раза уже отодвигает тяжелые занавески, пытаясь разглядеть что-то на заднем дворе своего дома. Прямо под окном, как не странно, стоит тот-кто-не-соизволил-попрощаться, нелепо улыбается, держа в руке небольшие камешки, найденные под забором. На нем все та же одежда, что и днем, лишь бинты на шее немного ослабились, теперь почти что свисая, ложась на плечи. Чуе кажется, что это — плод его воображения — галлюцинации, начавшиеся по непонятным причинам /ведь предрасположенности к шизофрении совсем нет/, и несколько раз ладонью бьет стену. Осаму все еще стоит на своем месте. Окна родителей выходят по другую сторону, к главной дороге, и рыжеволосый как никогда благодарит судьбу за то, что это происшествие останется лишь между двоими. — И что ты тут делаешь? — вполголоса спрашивает Накахара, а Дазай, так и не ответив, пробирается внутрь комнаты сквозь приоткрытое окно. Чертов первый этаж. — Мы не договорили днем, — полуночный гость садится на кровать, отмечая про себя то, насколько она мягкая и огромная для одного человека. — А мне кажется, что разговор был окончен, — в самом деле, Чуе больше не хочется поднимать эту тему. Он стоит около стены, боясь приблизиться к юноше, но — «это же, черт возьми, моя кровать» — заставляют его сесть, сохраняя максимально непринужденное выражение лица. От Осаму пахнет вишней, прогулками под звездным небом, дешевыми тяжелыми сигаретами и разочарованием в собственной жизни, и Чуя безумно хочет общаться-дружить-влюбляться, только вот не может решиться хотя бы себе об этом признаться. — Я могу отключить твой датчик на несколько минут, — внезапно произносит Дазай, отводя взгляд на рельефные обои цвета волос собеседника. — И что? — срывается с уст, прежде чем юноша понимает. Датчики легко отключаются, стоит только понять, как они работают. И Чуя понимает всю нелепость системы мира, в котором живет. — Ну так что? — вновь вопрос, а вместо ответа лишь человек, в мгновение оказавшийся на расстоянии вытянутой руки. Дазай с легкостью расстегивает ленту-чокер, и Накахара буквально чувствует приятную прохладу пальцев юноши; датчик еле заметно пульсирует в унисон с выпирающей веной на шее. В голове тысячи мыслей, и ни одна из них не выражает сопротивление происходящему. п о ц е л у й м е н я Осаму вынимает из кармана плаща /который, кажется, растет вместе с ним/ несколько небольших инструментов, соединенных одним колечком, и с легкостью открывает верхнюю крышку датчика. Внутри несколько проводов и чип, и Чуя никогда не понимал, как такая система может работать, но в данный момент ему совершенно все равно. с д е л а й э т о Через полминуты Накахара больше не чувствует давления с правой стороны шеи. Спустя несколько секунд, Дазай тоже. б ы с т р е е Дазай целует медленно и нежно, и Чуя готов поклясться, что может почувствовать каждый миллиметр его губ. Для него это в новинку, и кажется слишком слюнявым и совершенно необычным, когда чувствует свое же учащенное сердцебиение и чужие пальцы, перебирающие нижние пряди волос. Осаму пахнет вишней — черт знает, где он нашел ее посреди осени. Руки Осаму холодные, но сам он донельзя горяч. Осаму читал намного больше о поцелуях — Чуе это подсказывает внутренний голос, который давно перестал подсказывать что-то адекватное. Осаму пахнет любовью и немного безумием, и губы его слишком сладкие. Словно вишня посреди осени. Дазай отстраняется слишком резко, закрывая датчик на шее Накахары; тот начинает пульсировать вновь ровно через секунду. На небе ни одного облака, лишь луна одиноко проглядывается сквозь приоткрытое окно.