Я покажу тебе сад

«Мы в жопе», — говорит один из главных героев сериала, и Тони полностью с ним согласен. На экране кадр сменяется кадром: кого-то сжигают, кого-то рубят мечом на салат, где-то летит мёртвый-живой-ледяной дракон, снося вековую защитную стену. Питер сидит рядом, увлечённо глядя в телевизор. Широченная плазма с отличной акустикой, спокойный вечер, миска луковых чипсов, ледяная кола и мельтешащий на фоне Дубина. Да, славное время. Если не считать того, что ты в жопе. Питер видит, как рушатся пласты льда. Он говорит: — Господи. На нём белая футболка с витрувианской пиццей и пижамные штаны с какими-то разводами: то ли звёздная пыль, то ли хвосты комет. На нижней губе остались крошки от чипсов, и он неосознанно проводит по ней языком, слизывая пряность и соль. Жадный взгляд прикован к экрану. Питер говорит: — Это просто ужасно. Тони молчит, но делает вид, что смотрит. Питер не замечает. Говорит: — Надеюсь, Тормунд не умрёт. Если честно, Тони не помнит, кто есть кто. Его мысли загнанно трескаются об углы черепной коробки, а раздражение зудит под кожей шеи, скапливается в гортани. Сегодня Стефан в очередной раз пришёл или, точнее будет сказать, чинно прошествовал через портал, как английская королева, умей она создавать эти самые порталы. Плащ облегал его плечи, как и всегда, виски были седы, как и всегда, а бородка аккуратно острижена — как и, чёрт подери, всегда. Леви быстро смотался к Питеру, который не уставал петь восхищённые оды летающему одеялу, а Тони и Стефан остались вдвоём. Такое бывало и раньше, да. Подколки и вполне себе интеллектуальные дебаты на стыках магии и науки — их разговоры в меру забавны и эмоциональны. Стыдно признаться, но Тони привык. Даже кусающее раздражение собственника помалкивает, хотя доступ в лабораторию раньше был только у Пеппер и Питера. Правда, ещё у Стива, но то совсем другая, хреновая история. И вот сегодня, где-то на третьей порции кофе и первом бутерброде за день, Тони вдруг осознал, что он в полной жопе. Момент был кристально чистым, ясным, словно все волны, электромагнитные излучения и бег самого времени остановились, позволяя прочувствовать сполна. Тони потянулся к кружке, на которой виднелись красно-жёлтые разводы под цвета Железного человека (подарок Питера), как вдруг хрипловатый и тёплый смех Стефана окатил его уши мягкой волной, а живая, спокойная улыбка чуть не выбила пресловутую кружку из рук. Тони так и застыл, сжимая керамику пальцами одной руки, а другую протягивая к бутерброду. Абсолютно идиотский момент: ни романтики, ни сексуального напряжения, ни адреналина на фоне битвы. Обычный сэндвич, обычный кофе. Необычный маг с серыми глазами, точёным носом и очень странной формой губ, делающей его рот каким-то капризным, но чертовски притягательным. «Ты в жопе, Старк. В самой настоящей жопе, будто истории с Роджерсом было мало». — Теперь ещё полгода ждать продолжения, — грустно вздыхает Питер, когда на экране появляются титры и нагнетающая музыка, под которую хочется то ли крушить стены, то ли резать паутины вен вдоль и поперёк. — Звучит как-то скучно, — отвечает Тони. Он через час забудет, кто за кого сражался и с чего началась пьянка. Какие там полгода. Питер качает головой. Говорит с нажимом: — Но порой ожидание того стоит. Слова позвякивают двойным дном. Или же, думает Тони, его собственная паранойя достигла новых высот. — Всё, карапуз, детское время кончилось. Забирай остатки чипсов и не рассказывай Пеппер, чем я тебя кормлю. — Иначе лишишься номинации на звание Отец Года? — Питер незлобиво фыркает, а потом чуть смущённо косится в сторону Тони. Малец не привык к их новому статусу. Он вечно перескакивает с «ты» на «вы» и обратно, а когда доходит до публичных подтверждений, краснеет лицом до самых ушей. Это, с одной стороны, забавно — смущать открытого на эмоции Питера, а с другой… Тони треплет его по голове и кивает в сторону спален. Они оба знают: Питер уснёт под утро. Сделает вид, что его сморило почти сразу, а на самом деле отправится бродить по крышам высоток. И дело не в патрулировании. Он просто слишком скучает по Мэй. Так бывает: он вернулся, а она… ушла. Так бывает, ведь люди не застрахованы от инфарктов. Особенно когда теряют своих близких. Не все увидели возвращение павших от рук Таноса, не все смогли дождаться. А кто-то продолжает ждать. Например, Тор. Ждёт, хотя то совсем другое. И, скорее всего, напрасное. Так бывает. Когда Питер уходит из гостиной, Тони ещё долго сидит с тумблером в руке. Конденсат холодит кожу пальцев, несколько прозрачных капель тянутся к запястью. Лёд в виски почти растаял, но это не тревожит. Тони буравит взглядом потухший экран, находит какую-то точку прострации. Он не был уверен, что увидит Питера ещё хотя бы раз. Не мог предугадать, что станет ему отцом (или подобием такового). Не надеялся, что вернутся все остальные, особенно Стефан. Но они здесь, и это хорошо. Но сложно. Хорошо и сложно. Обычно бывает немного иначе: очень херово и очень сложно, да, Стив? Но со Стефаном… славно. Они не переходят никаких граней дружбы и не лезут в душу, хотя их общение порой близко к фолу. Впрочем, зная, сколько исходов будущего видел Стефан, не очень-то удивительно отсутствие инициативы с его стороны: он и так ведает о Тони слишком многое. Будто подглядел в замочную скважину и увиденное ему не понравилось. Или понравилось, но исключительно платонически. Тони чертыхается, потому что думать об этом — просто дерьмо. Если бы не дурацкий смех Стефана сегодня, не его взгляд, не тепло и… какие там ещё нужны отговорки, в общем, если бы не это всё, Тони и не помышлял бы… Или… Дерьмо. Да, Старк. Ты в полной жопе.

***

Свет мягко-жёлтый, и от этого клонит в сон. Тони наблюдает за тренировкой Стефана и Питера из-под полуоткрытых век. Магические всполохи возникающих вновь и вновь порталов кидают рыжие блики на паркетный пол, слегка резонируют. Питер недурно справляется. Его тело по-прежнему гибкое и ловкое, а реакции быстрее, чем раньше. Сейчас нет никакой глобальной угрозы, но Питер продолжает тренироваться до седьмого пота. Отвлекается от водоворота проблем. Стефан… Чёрт его знает, что им движет. Тони заметил для себя — не без лёгкой доли ревности — что эти двое неплохо сдружились, пока были… Там. Где-то там. Все говорят: «Не на Земле». Говорят: «Не дома». Красно-синяя ткань мелькает то влево, то вправо. У Питера есть несколько новых костюмов, но на тренировки он берёт один из самых первых, что создал для него Тони. Своего рода утяжелители, как горнолыжные маски у бегунов. Стефан успевает сделать обманный манёвр, и Питер проваливается в двойной портал: он падает на пол и возвращается через потолок к той же самой пространственной дыре, забавно ругаясь на собственную невнимательность. Из-под маски его голос звучит глуше, чем обычно. — Будет тебе, — говорит Тони, когда Питер пролетает четвёртый раз подряд. — Прекрати издеваться над моим сыном. Стефан самодовольно усмехается и держит руки сложенными на груди. Он провожает брыкающегося Питера взглядом. Говорит: — Ладно. И ничего не предпринимает. Проходит не меньше минуты, прежде чем Тони, закатив глаза, встаёт со своего места. Он делает несколько шагов на ускорение, а потом просто отталкивается от пола и ловит пролетающего Питера. Они катятся кубарем, за спиной мягко смеётся Стефан. Тони ненавидит его чёртов смех. — Это было неплохо. — Питер стягивает маску, на лице улыбка от уха до уха, озорная, немного детская. — Плохо, — отвечает Тони. — Ради этого мне пришлось вставать. Питер смеётся. Говорит: — Так в том и задумка. Они не первый раз пытаются привлечь Тони к тренировкам. Не первый и не последний, но реакция одна и та же. Он навоевался на десять лет вперёд. Сейчас каждая мышца тела залита крепким цементом, не хочется не только упражняться, но и двигаться в целом. Даже вставать с кровати. Особенно теперь, когда присутствие Стефана ощущается ярким рябым пятном на периферии зрения. Мешает нормально дышать, стягивает горло тугим комом. Тони смотрит на удаляющегося Питера. Смотрит, как тот прихрамывает: должно быть, потянул мышцу, через час не останется и следа. Но после всего случившегося дерьма Тони на любые увечья реагирует слишком болезненно. Не напрямую, конечно, но под веками то и дело вспыхивают кошмары из прошлого. Раньше там была Сибирь, а теперь — Титан. — Он в порядке, — говорит Стефан. Тони чувствует его пристальный взгляд и злится на собственную уязвимость. — По крайней мере, физически. — Вам виднее, мистер Доктор. Закатывание глаз и устало-рычащее: — Старк. — Стрэндж? — Тони выгибает бровь, натягивает глумливую маску. Он в этом хорош. Лучше многих. В ответ то ли усмешка, то ли вздох, и Стефан неожиданно кладёт руку на плечо. Чуть сжимает дрожащими пальцами, облачёнными в ткань перчаток. — Я не позволю, чтобы с ним что-то случилось. Ты это знаешь. Тони переводит взгляд на руку. Раздумывает, скидывать её или нет. Жест поддержки искренний, а такую человечную слабость каждый из них позволяет себе довольно редко. — От «я пожертвую любым из вас» до «я не позволю, чтобы с ним что-то случилось». И что с тобой произошло, раздобревший Гендальф? Они оба знают, что шутка ужасная. Они оба видят: Тони и не шутит — клацает зубами, скалится. Пытается защитить ноющую рану глубоко внутри. Стефан смотрит с прищуром, сканирует своим рентгеновским зрением, будто хочет проникнуть под слои костной ткани и узнать, что творится в съезжающих мозгах, где безумие гения соседствует с амоком потери. Тони хочет сказать: «Проехали». Хочет сказать: «Не бери в голову». Но в этот момент в тренировочный зал входит Стив, а его взгляд, как железо к магниту, клеится к руке Стефана, что по-прежнему сжимает плечо Тони. Стив говорит: — Я не помешал? — Смотрит на Тони, затем снова на чужую ладонь. Говорит: — Нужно обсудить детали экипировки, если есть время. Стефан видит неодобрение, сияющее неоновыми буквами на лице незваного гостя, но руку убирать не спешит. Повисает неловкая пауза, которую спустя несколько секунд прерывает Тони. Он отходит на один шаг в сторону — и от Стефана, и от Стива, как пытающийся спастись лис, приметивший двух более сильных хищников. — Да, обсудим. Только проверю Пита. — Он в порядке, — бросает Стефан. Слова ударяются о напряжённую спину Тони. — Я знаю. Просто хочу убедиться. Если присутствие Стефана вызывает смесь неловкости и беспокойства, то визит Стива и вовсе безжалостно бьёт под дых.

***

Клинт жуёт жвачку со вкусом арбуза и надувает розовато-белые пузыри. Они лопаются с громким звуком, клеятся липкой субстанцией к уголкам рта. — Ты ведь знаешь, сколько в ней дряни? — говорит Пеппер. Она берёт со стола упаковку и переворачивает обратной стороной, читая состав. Говорит: — Сорбит, мальтит, загуститель, стабилизатор. — Клинт продолжает жевать. Ванда о чём-то тихо беседует с Виженом, Питер играет с Леви. Пеппер говорит: — Ацесульфам, гидрокарбонат натрия, антиоксидант. — По телевидению идёт какое-то кулинарное шоу о правильной и здоровой пище. Пеппер переводит взгляд на экран, затем обратно на Клинта и говорит: — В этой команде никто не хочет нормально питаться, да? — Я хочу, — отзывается Питер. Его метаболизм, как и метаболизм Стива и Баки, славится космическими скоростями. — Если гамбургеры тоже приемлемы. Пеппер закатывает глаза и качает головой. Её рыжеватые пряди чуть колышутся в такт движениям. Она забрасывает ногу на ногу, острый мысок бежевой туфельки почти касается ножки стеклянного стола. — Видимо, я как раз вовремя, — произносит Тони, входя на кухню с тремя коробками пиццы. Стефан появляется следом, аккурат под одобрительные звуки голодающей толпы. В его левой руке подставка с двумя стаканами кофе, а в правой — молочный коктейль. Тони садится посреди дивана, сгружает ароматную ношу на стол. Коробки быстро разлетаются по разным углам. Стив входит в комнату — не иначе как на запах — и, улыбнувшись всем и одновременно никому, собирается сесть, но его опережают: Питер приземляется с одного бока от Тони, Стефан — с другого. Каждый из них делает вид, что ничего странного не происходит, однако лидером игнорирования остается хозяин дома. Он спокойно передаёт Питеру молочный коктейль, а сам принимает стаканчик с кофе из рук Стефана. Народ устраивается поудобнее, рассеиваясь за барной стойкой, в креслах и даже на полу. Всё это попахивает извращённой версией нормальности и уюта, каким-то странным сюром, что пытаются забелить и припудрить натянутыми улыбками. А может, думает Тони, крыша едет только у него. Да, они все стали немного иными. Немного… не собой. Война — любая, абсолютно любая война — всегда оставляет следы. И в творящемся хаосе, что едва утих с момента возвращения павших, ревностная защита со стороны Питера и Стефана кажется едва ли не милой. Но если первый стал недолюбливать Стива после Сибири, то реакции отстранённого Стефана притянуты за уши. Может, Пит всё же заразил своей детской, чистой неприязнью, а может, четырнадцать с лишним миллионов вариантов событий сделали своё дело, повлияли на мнение мага, дружащего с камнем времени. Это, наверное, не имеет значения. Не теперь, когда Тони постоянно борется со страхом за Питера и болезненной тягой к одному высокомерному, самовлюблённому, излишне умному засранцу. А Стив — грёбаное напоминание совершённых и почти прощенных ошибок — то и дело мелькает поблизости, тяготит былыми «когда-то» и «раньше». Когда второй кусочек пиццы упокаивается на дне желудка, Тони потягивается, хрустит суставами и позвоночником. Он говорит: — Если понадоблюсь, я в лаборатории, но вряд ли откликнусь, поэтому разбирайтесь сами. Три пары глаз — карие, серые и голубые — неотрывно следят за его движениями и последующим уходом. Это не бегство, уверяет он себя. Не бегство, просто стратегическое отступление.

***

Зима почти закончилась, но прохладный воздух румянит щеки Питера и заставляет костяшки пальцев краснеть. Снег кое-где лежит белыми островками посреди сереющих проплешин асфальта. Пар едва заметными клубками срывается с губ. Тони идет чуть позади. Они прогуливаются спокойно и размеренно, но Тони всегда держится на таком расстоянии, чтобы успеть… предпринять что-нибудь, если потребуется. Нэд и Питер спорят о какой-то статье, недавно вышедшей в журнале по робототехнике, обрывки их фраз теряются в гуле снующих туда-сюда такси. — Ты похож на свихнувшуюся от беспокойства мамашу, — говорит Стефан, когда Тони ускоряет шаг, теряя мальчишек за поворотом на соседнюю улицу. — Безумие тебе к лицу, но перерывы на адекватность — тоже неплохо. Тот лишь фыркает в ответ и улыбается уголками губ, замечая, что Стефан напряжённо осматривает дорогу, не находя синей куртки Питера. Сам-то он уже увидел, что ребята перешли на другую сторону. — Какие ценные советы, док. Только не помню, когда ты переквалифицировался в психоаналитика. Надеюсь, у тебя не почасовая оплата? Стефан забавно хмурится, потом нагло смотрит в глаза: — Твои финансы это переживут. — И то верно. Они переживут нас всех. Шутки Тони становятся мрачнее и мрачнее, а улыбка — непомерно шире. Её края, того и гляди, скоро коснутся ушей и разорвут пласты кожи на лоскуты. Стефан собирается что-то ответить, но непонятный звук заставляет его замереть. Питер и Нэд застывают в десяти метрах от них, внимательно вглядываются в проулок. — Простите, сэр, вам помочь? — спрашивает Питер и делает шаг, пропадая из виду. — Сэр? Нэд пытается остановить его, тянет за рукав куртки, но никакая в мире сила не способна помешать Питеру Бенджамину Паркеру Старку прийти на выручку кому бы то ни было. Тони знает это, как знает и Стефан, а потому они оба нагоняют ребят и ныряют в проулок. В его тупике, под сводами стен, расположенных буквой П, надрывно кашляет лежащий мужчина. Снег здесь ещё не растаял, и белёсый пьедестал выглядит местом для жертвоприношений. Вокруг, как сюрреалистичные декорации, валяются лепестки и бутоны какого-то растения. Цветки имеют оранжево-жёлтую окраску, такую яркую на фоне аляповатой смеси из уличной грязи и снега. Все напряжённо оборачиваются к Стефану, чья врачебная практика должна хоть как-то объяснить ситуацию. Да и он, собственно, понимает, в чём дело. Проявление этой болезни имеет достаточно контрастную картину, чтобы сомневаться в увиденном. Стефан внимательно осматривает количество и размер цветов, продолжающих появляться с надрывным кашлем умирающего человека. Он говорит: — Я приведу помощь. Подходит ближе к Тони, кладет руку на плечо, будто успокаивать нужно в первую очередь его, а не заходящегося в приступе незнакомца и не встревоженного не на шутку Питера. Говорит: — Не приближайтесь, это может быть опасно. Я скоро вернусь. Стойте на своих местах. Он спешно покидает проулок, оставляя троицу переглядываться друг с другом. Хрипы становятся жалостливее и громче, кашель больше походит на рвоту. Они понимают, что алое на лепестках — не элементы расцветки. Ветер загуливает в тупик, ерошит волосы и поднимает с земли крупу снега и части извергнутых из глубин — горла, желудка, лёгких? — растений. Нэд в ужасе шепчет: — Он это… проглотил? Или… Как вообще? Питер стоит на месте и сжимает кулаки. Тони медленно подходит, замирает рядом на всякий случай. — Мы должны помочь ему, — говорит Пит, оборачиваясь корпусом к… отцу. Оборачиваясь и не видя, как один лепесток, подхваченный ветром, плывет прямо в его сторону. — Хоть чем-нибудь? Тони не думает о его словах, он ястребиным взглядом следит за надвигающейся угрозой, масштаб которой ему не до конца ясен, как и действие болезни в целом. Но жалостливых хрипов на заднем фоне хватает, чтобы реакции заорали благим матом. — Стефан скоро вернется, — произносит Тони, закидывая руку на плечо Питера. Его запястье упирается в ткань куртки, а растопыренные пальцы ловят в кулак подлетевший лепесток, не позволяя мокрому бархату коснуться шеи сына. — Он скажет, что можно сделать. Ни голосом, ни взглядом Тони не показывает произошедшего. Он лишь надеется, что грядущие последствия никак не отразятся на Питере. Чёртов момент — всего какая-то секунда — когда ты видишь забредшего на шоссе малыша и летящую навстречу фуру, что не успевает затормозить. И в первую очередь думаешь не о том, как уцелеть обоим, с какой силой толкнуть на тротуар, чтобы вашим жизням ничего не грозило. Нет, ты просто бежишь, несёшься, сломя голову, надеясь вовремя убрать ребёнка с пути. А там будь, как будет. Тони продолжает сжимать лепесток, ощущая влагу чужой слюны и крови на своей коже. Его, кажется, только что насмерть сбил цветочный фургон. Стефан возвращается не один, а с двумя парамедиками и носилками. На носилках лежит черный длинный пакет с молнией спереди, и это говорит само за себя. Хрипы где-то позади еще не успокоились, но судя по их частоте, конец близок. Тони успевает засунуть руку в карман, испуганно шарахнувшись в сторону, как пойманный на краже воришка. Стефан окидывает его настороженным взглядом, но ничего не говорит до тех пор, пока парамедики не спроваживают Питера и Нэда за пределы тупика и не выносят умолкнувшего незнакомца. Тони глядит на окровавленный снег и оранжево-желтые бутоны. Некоторые из них распустились в полном объеме, на бархатной кожице блестит слизь слюны и алых вкраплений. Эта смерть красива, и от того более ужасна, чем обычно. — Ребята не трогали его? — спрашивает Стефан, останавливаясь напротив Тони, закрывая своей грудью элементы картины позади. В ответ показушное фырканье: — Ты держишь меня за идиота? Конечно, нет. Я следил за Питером. И за Нэдом, ясное дело. Повисшая тишина звенит переливами натянутых струн. — А за собой? — говорит Стефан. — А за собой ты следил? Тони хочет рассмеяться, но лепесток жжётся эфемерным пламенем в кармане куртки. Ни один звук так и не срывается с губ. Стефан выжидающе смотрит. Говорит: — Тони? Он делает то, чего никогда раньше не делал: снимает защитную перчатку, обнажая рубцы длинных шрамов, и касается тёплыми пальцами чужой колючей щеки. Говорит: — Ты должен сказать всё, как есть. Это важно. Тот отшатывается назад, едва подушечки опускаются на кожу. Тони не уверен, можно ли его теперь считать заразным, и как это всё вообще работает. Он делает шаг в сторону, пытаясь обезопасить окружающих от себя. Стефан смотрит внимательно и настороженно. Его глаза застывают, когда рука Тони показывается из кармана куртки, оголяя зажатый в ладони лепесток. Они так и стоят — замершие и замёрзшие, — не рискуя нарушить тишину. Пальцы Стефана дрожат сильнее обычного, а прямой контакт взглядов выбивает почву из-под ног. Тони не уверен, что должен делать это, но все же говорит: — Прости. Стефан едва заметно качает головой из стороны в сторону, но его мысли где-то далеко. Он явно просчитывает какие-то варианты, ищет удачные исходы. При нем уже нет камня времени, поэтому транса не предвидится. И более человечный, искренне напуганный, он раздирает в груди Тони какую-то дыру из нежности и боли. — Я не заражу тебя? — волнующий вопрос все же рассекает воздух. — Нет, — отвечает Стефан. — Заражение происходит только через контакт с частями цветов. — Слава богу. Или слава Мерлину, я не знаю, какая у магов ныне вера. Не хотел обидеть. На шутку нет никакой реакции. Тони и посмеялся бы сам, но внутри что-то ломается, осыпается стеклянной крошкой. Он говорит: — Мне жаль. В ответ едва различимое: — Мне тоже.

***

Впервые он… зацветает в середине марта. Тони знает, что это случится рано или поздно, а скупые детали, которыми подкармливает Стефан, намекают: времени не так много. Чем быстрее развивается привязанность — не будем о более громких и кричащих словах — к причине болезни, тем быстрее проявятся первые симптомы. Тони на это хватает трёх недель. Он копается в очередной детали очередного Марка, когда его горло сковывает кашель. Поначалу лёгкий и едва заметный, он перерастает в громкие и неприятные звуки, будто пища попала в трахею и стремится закупорить дыхательные пути. Только вот Тони ничего в этот момент не ест, а осознание настигает слишком поздно. Он не успевает добежать до ванны, даже не предпринимает попыток. Лишь обессиленно падает на колени, пытаясь сокращением мышц вытолкнуть из горящей глотки… что-то. Лепесток. Но какой? Стефан обмолвился, что тип цветка будет соответствовать характеру человека, в которого больной… К которому больной привязан. Зная темперамент своей беды, Тони не удивится, если прямо сейчас выблюет на пол какой-нибудь чудаковатый кактус, цветущий раз в тысячу лет. Он размышляет об этом немного отстранённо, будто не его тело содрогается в спазмах, не его руки бьет крупная дрожь, а испарина покрывает не его лоб. Тони почти жаждет, честное слово, жаждет, наконец, увидеть облик своих будущих венков. Так больной туберкулёзом беспокойно вглядывается в платок, разыскивая в мокроте и слизи кровяные борозды, доказывающие, что пятна на его рентгене — не врачебная ошибка. Тони сжимает и разжимает веки, чувствуя, как приступ идет на спад. Что-то маленькое, хрупкое поднимается по его горлу, щекочет нежные, раздраженные стенки. Он открывает рот и сплёвывает в руку беловатый лепесток с сиреневой каёмкой у широкого края. Выглядит тот весьма… Интересно. И незнакомо. Черт его разбери, какая именно дрянь поселилась в его легких. Остается лишь надеяться, что она не ядовита сама по себе, иначе возникнет ещё ворох проблем сверху. Слегка дрожащие пальцы сжимают свидетельство его слабости. Тони поднимается с колен и идет в сторону уборной, чтобы смыть заражённый вирусом лепесток. По пути к цели его накрывает новый приступ, вынуждая вцепиться руками в края раковины, а потом на белую керамику падают еще три лепестка. То ли рябит в глазах, то ли они и вправду другого цвета. Пока Тони разглядывает желтые края одних и коралловые других, дверь с громким хлопком отворяется, ударяясь о стену. — Пятница сказала мне, — говорит Стефан. Его голос настороженный, напряжённый. — Сказала, что это случилось. Тони не думает о произошедшем. Он думает, что нервозность и обеспокоенность Стефана походят на страх будущего отца, ребенок которого должен вот-вот родиться. И маленькое губительное чудовище, вызванное… привязанностью одного из них, теперь появилось на свет. Он поворачивается так, чтобы закрыть собой раковину, но Стефан успевает увидеть. — Сколько их? Неловкая тишина в ответ. Сухое с нажимом: — Тони. Сколько их? — В сумме четыре. Но они разноцветные, я даже не знаю, что это. Стефан внимательно оглядывает части будущих цветков и через пару секунд выдает: — Это фрезия. Гибридная фрезия, если быть точнее. В таком виде она имеет несколько сортов разной окраски. — Ты еще и в ботанике успел поднатореть? — Нет, — говорит он в ответ. — Моя мать выращивала их у нас дома. Всё моё детство. Тони перестает дышать, надеясь, что ум и логика откажут Стефану в этот раз. Иначе получится очень… Неловко. — Немного странно, — медленно произносит тот. — Мне всегда казалось, что Стив заслуживает разве что цветы ромашек. Или ядовитый плющ. Может, где-то посередине. Напряжённая пауза пригвождает обоих к полу. Стефан поднимает взгляд на Тони, оставляя красивые лепестки в покое. Он прочищает горло, словно приступы кашля стали заразными. Говорит: — Это ведь… Стив? У Тони есть всего секунда, чтобы принять решение и не выглядеть подозрительно. Напряжение в голосе Стефана кажется слишком обещающим, дарит мягкую надежду на невероятную грёбаную сказку о любви, но принимать желаемое за действительное — слишком… жалко. А жалости к себе Тони не стерпит. И накидывать такую ответственность никому не намерен. Ему вовсе не нужно, чтобы кто-то терзался муками совести и пытался… привязаться к нему в ответ. — Да, — говорит Тони. — Это Стив. Но я не хотел бы обсуждать личное, без обид. «Несмотря на то, что личное — это ты» Стефан странно меняется в лице, будто жуёт неприятную вязкую субстанцию вроде хурмы или слишком приторной патоки. Но это длится секунду, а затем — деловой кивок. Мол, я ваш доктор, вы мой пациент, пройдите, будьте любезны, в смотровую. — Тебе нужно сделать рентген, — говорит Стефан отстранённым, ничего не выражающим голосом. — Я хочу увидеть полную картину. Слишком много лепестков за раз. — За два. — Что, прости? — За два, — поправляет Тони. — Пока я шёл к раковине, скрутил новый приступ, появилось ещё три лепестка. Стефан неодобрительно поджимает губы, словно Тони — нашкодивший ребёнок, который с температурой полез кататься по снегу на санях. — Мне это всё не нравится. — Мне тоже, если честно. Тони лжёт. Маленькой, извращённой частью себя, той самой частью, которая заставляет его кидаться на верную смерть в эпицентр опасности, он почти любит эти цветы. Почти хочет увидеть их целиком. Наглядное доказательство того, что в нём есть что-то… От человека. Ведь Тони заболел задолго до хана…хири… Какой-то японской херни.

***

— Ханахаки, — повторяет Стефан в очередной раз, и Тони в очередной раз не заморачивается с названием. — Я просто доверюсь вам, мистер Доктор. Он шутит, шутит и снова шутит, потому что больше ничего не остаётся. Прошло всего четыре дня, а Тони уже выкашлял первый бутон. Полноценный, хоть и маленький, нераскрывшийся бутон. Стефан обеспокоенно ходит из стороны в сторону, бросая неприязненные взгляды на новый снимок легких. Рентгеновское излучение вредно для организма, повторять процедуру так часто нельзя, но в случае Тони это оправдано. На предыдущей черной пластине едва ли можно различить какие-то пятна, имеющие очертания лепестков. Будто Тони и вправду проглотил их или вдохнул через нос, чтобы те по бронхиальному дереву переместились прямиком к лёгким. На новом снимке пятна кажутся светлее и плотнее. Кажутся больше. Не кажутся. Тони вспоминает о книге Ремарка. Вспоминает, как девушка, пациентка санатория-хосписа, разглядывала на рентгене свои внутренности, пожранные туберкулезом. Его бросает в неприятную дрожь, а прочие мысли наглухо запираются в тёмном уголке сознания, где-то на самых задворках. — Слишком быстро, — говорит Стефан и в очередной раз поджимает губы. — Если так пойдет и дальше… Он не заканчивает фразу, а Тони не просит повторить. Ему не хочется знать такую информацию. К чёрту. Честно слово, к чёрту. Всё, на что его хватает — безразличное: — У нас с ним сложные отношения, сам понимаешь. «Но не настолько сложные, как с тобой, как смешно, господи, пиздец как смешно, я сейчас просто –» Стефан закатывает глаза и нехотя кивает. Говорит: — Ты должен поставить его в известность. Он имеет право знать. Знать, кто отец ребенка, думает Тони, маскируя истеричный смешок ненатуральным кашлем. Маскировка оказывается довольно дерьмовой, учитывая обстоятельства. Стефан через секунду хватает его за плечи и мечется взглядом-выстрелом по лицу: — Новый приступ? Это он? Тони хочет покачать головой из стороны в сторону, но понимание рушится на плечи бетонным монолитом. Не заболей он этой дрянью, стал бы Стефан так беспокоиться? Его ломает пополам от приступа жалости и жгучей ненависти к самому себе. Места, где чужие обнажённые пальцы касаются кожи, хочется высечь скальпелем и законсервировать, сохранить каждый крошечный отпечаток, выучить наизусть папиллярный узор. Это почти самопредательство. Это больно. Подобных ощущений не было со времён Стива. Но их похороненные отношения, длящиеся больше двух лет, остались где-то в прошлом. Умерли на тихих фразах «мне что-то нехорошо» и «Тони, другого пути не было». Умерли еще там, на Титане. Тони хочет отстраниться от Стефана, заползти подальше в какой-нибудь угол, он бы и блядскому шкафу в Нарнию был бы рад, но… Но горло сковывает знакомым спазмом. Пальцы автоматически цепляются за кремень чужого плеча. Его не отталкивают, не позволяют уйти в сторону. Они оба знают: неосторожное движение, резкий выдох, разомкнувшиеся губы — и Стефан может заразиться. А это едва ли не последнее, чего хочет Тони. Но его не отпускают. Дрожащие руки мягко гладят покрытую испариной кожу. Застывают на щеках. Подушечки больших пальцев едва ощутимо проводят по напряжённым желвакам, будто умоляют приступ отступить. И тот отступает. Тони даже не знает, что хуже. Он испуганно косится на Стефана, пока мысли бешено мечутся внутри черепной коробки, а мозг насыщается отобранным на время кислородом. — Извини, — хрипит он, пытаясь не отводить взгляд, — я просто подавился воздухом. Что-то вроде приступа паники. Вспомнил… Неприятные вещи. Стефан смотрит с недоверием. Серые радужки буравят лицо, пытаются отыскать отголоски правды. — Вспомнил «Жизнь взаймы» Ремарка, — сдается Тони. Не бегство, нет, стратегическое… Да в жопу. Кажется, его признание выглядит… приемлемым. По крайней мере, Стефан коротко кивает. Говорит: — С тобой такого не будет. Тони знает это. Героиня книги сражалась с болезнью годами, у него же вряд ли есть и пара месяцев. С ним и вправду такого не будет.

***

Остальные начинают замечать. Болезнь всегда уродлива, она тянет за собой неприятные запахи и громкие звуки, выбивающиеся из ритма общих жизней. Тони раз за разом ловит обеспокоенные взгляды Пеппер, напряжённые — Стива, абсолютно испуганные — Питера, когда подступающий приступ бьет по горлу и вынуждает покинуть общую кухню. Он отшучивается, отмахивается, врёт. Говорит: «У меня просто аллергия на людскую тупость». Говорит: «Ладно, шутка». Говорит: «Это бронхит». Звукоизоляция в лаборатории справляется идеально, но он рано или поздно проколется. Нет сомнений. Маленький бутон лежит прямо перед ним. Он кажется тёмно-фиолетовым, почти лиловым, потому что ещё не распустился. Когда лепестки начнут мягко отходить от сердцевины, цвета станут нежнее, мягче. Тони думает, что этот вид подходит Стефану. Многогранный, чудаковатый и слишком… Странный. Какая ирония. Внутри разрастается агония, намекая на продолжение приступа. Тони запретил Пятнице оповещать кого-либо, особенно одного медика-мага, о его самочувствии, но ИИ то ли слишком самостоятельная, то ли слишком наглая. Вся в отца, так сказать. Не проходит и пятнадцати минут, а Стефан уже появляется из портала, опускается коленями на пол. Тони отползает в сторону. Ему стыдно, стыдно и мерзко, что объект воздыханий — какое забавное, блядь, слово, просто ха-ха, — наблюдает за ним в столь отвратительные моменты. В моменты слабости. Стефан не касается его, лишь подрагивающая рука замирает в воздухе, но Тони этого не видит. Он выкашливает целую горстку бутонов, не пытаясь поймать их ладонями. Тело трясёт, глаза застилает пот и мешает фокусироваться на очертаниях мебели или плиточном узоре пола. Тони хрипит: — Только не говори Питеру. — Не говорить о чём? — раздаётся дрожащий голос, от которого все волосы на затылке встают дыбом. Тони поднимает голову, оставаясь на четвереньках, и с неуклюжим видом взирает на Питера, висящего под потолком вверх тормашками. Тот смотрит на крупные бисерины пота и говорит: — Господи. — Он опускается на пол, разглядывает бутоны и тонкую, едва заметную нить из загустевшей крови. Говорит: — Только не это. Тони злится на себя, Стефана, Пятницу и весь мир, вместе взятый. Он злится даже на Питера, хотя хочет этого меньше всего. — Когда ты собирался мне сказать? — едва слышно спрашивает сын, поднимая красные, но пока сухие глаза. Тони раздражённо пожимает плечами. Говорит: — Никогда. Говорит: — Желательно отложенной смс, сразу после моей смерти. Его слова бьют наотмашь, и Питер вправду отшатывается назад. Прикусывает нижнюю губу, упрямо сжимает кулаки. Он боится. Тони знает это выражение лица. Он видел его на Титане, а потом в кошмарах почти каждую ночь. — Ты можешь помочь ему? — спрашивает Питер, переводя взгляд на Стефана. Тони немного режет по ушам это «ты», так легко слетевшее с губ. — Ты должен, должен помочь ему. Питер смотрит упрямо и воинственно, будто от его решимости зависит судьба всего мира. Может, так и есть, потому что раздаётся твердое, но надрывное: — Пожалуйста. Ты должен помочь. Он — всё, что у меня есть. — Я ещё тут, — Тони фыркает. Сгущающаяся драма подкашивает колени. — И прекрасно вас слышу. Но его игнорируют. Между Стефаном и Питером будто происходит ментальный диалог, о котором никому, кроме этих двоих, ничего не известно. — Стив? Секундная пауза. Размеренно-спокойное: — Да. Он. Питер молча кивает и уходит из лаборатории, не потрудившись даже попрощаться. Его слегка заносит на поворотах от злости, несколько алюминиевых деталей, покачнувшись, заваливаются набок и падают со стола, но это остаётся незамеченным. Можно догадаться, куда он держит путь. Тони считает до десяти, но потом не справляется с эмоциями и рявкает: — Какого, блядь, чёрта?! Стефан нарочито спокойно достает хирургические перчатки и стерильный пакет для забора биоматериала. Он опускается рядом с Тони и убирает бутоны. Неприязненно косится на кровавую борозду на одном из них. — Зачем ты рассказал ему о болезни? — Просто сэкономил время, которое пришлось бы потратить сейчас. — Его голос ледяной и уверенный. — После смерти того мужчины, что мы видели зимой, Питер стал расспрашивать подробности. О твоем заражении, как ты понимаешь, я умолчал. С ним просто поделился общими симптомами. И прогнозами. Доводы кажутся логичными. Почти железными, как костюм самого Тони, который тот не надевал уже несколько недель, боясь просто-напросто задохнуться в замкнутом пространстве во время очередного приступа. Однако злость плавится под кожей, яд скапливается на кончике языка, облачается в слова: — Ты не имел права говорить о Стиве. Стефан замирает. Сжимает пакет с такой силой, что один из бутонов разваливается в кашицу. Выплёвывает злобно: — Уж прости, что заговорил о Роджерсе. Из-за которого ты умираешь. В очередной раз. Они буравят друг друга одичалыми взглядами, бросаются к кромкам радужек и топятся в суженных зрачках. Тони говорит: — Тебе не кажется, что это исключительно мое грёбаное дело. Говорит: — Моё дело, за кого умирать. Говорит: — И кого любить. Он подавляет внутреннюю дрожь от треклятого слова, сорвавшегося с губ. Стефан меняется в лице. И так хочется, господи, блядь, так хочется наплевать на осторожность и признаться. Но если за участием и беспокойством нет ничего, кроме фундамента дружбы, они оба дорого поплатятся за ошибку Тони. А ему осточертело взимать плату за свои ошибки с кого-то другого. Стефан закрывает глаза и устало выдыхает: — Ты прав. — Он смотрит на изувеченный бутон, отделённый пакетом и стерильным латексом от его собственных рук. Смотрит с горечью, будто своими действиями делает лишь больнее. — Прости. Тони не находится с ответом. Ему душно, остро, горячо. Ему почти не хватает воздуха. Остаётся лишь надеяться, что молчание примут за проявление обиды, оставят его в одиночестве. И то ли звезды сегодня на его стороне, то ли Стефан заделался телепатом (упаси Мерлин), но уже через двадцать секунд в лаборатории никого не остаётся, кроме её создателя. Приступ накрывает мощнее, чем за все предыдущие разы, вместе взятые. Тони корчится и бьется мокрым лбом о поверхность пола, а через целую вечность сплёвывает его. Первый распустившийся цветок.

***

Стив похож на собаку. На грустного светло-шёрстного лабрадора, который украл у пятилетнего мальца остатки сахарной ваты, а теперь ждет поругания. — Почему ты не сказал мне? — спрашивает он, а в уголках прищуренных глаз сбегаются хмурые морщины. Капитан Америка не одобряет. Классика. Тони не знает, как начать и, что важнее, закончить этот неловкий разговор. Он не может взять и сказать: знаешь, Стив, тут вышла небольшая путаница. Стив, ты знаешь, я, кажется, люблю другого человека, а кровохарканье, апноэ и раздирание моих лёгких проростками цветов — тому доказательства. Представляешь, Стив? Так бывает. Вместо этого Тони говорит: — Салют, Роджерс. Давно не виделись. — Потому что ты постоянно меня избегаешь. Нет, думает он, я избегаю не тебя, а всех вас. Тони потягивает порцию кофе из своей отцовской кружки, как он привык её называть. Его серые штаны из мягкой ткани приятно лежат на коже, а чёрная футболка перекинута через плечо. Недавно он утирал ею пот со лба, но не из-за спортивной тренировки, как могли бы подумать со стороны. Он пробует начать немного издалека: — Это всё не имеет никакого значения. Поверь мне, никто никому ничего не обязан. Стив морщится: — Слишком много «не» и «ни». Ты упрощаешь и усложняешь одновременно, не считаясь с мнением других. Брови Тони взлетают вверх, как две перепуганные птицы. Того и гляди, упорхнут за горизонт лицевого пространства. — Не путай меня с собой. Удар. — Или следует напомнить о Сибири? Ещё удар. — Может, убей ты меня в тот раз, сейчас и мучиться не пришлось бы. Контрольный в голову. Тони нападает и надеется, что злость выпроводит Стива. Не отметёт его потребность в разговоре, но хотя бы отложит на неопределённый срок. Но Стив не сдаётся. Сидит, терпит. Мечется между раздражением и чувством вины. А потом вдруг светлеет лицом и, грустно усмехнувшись, говорит: — Но ты почему-то до сих пор меня любишь. — Не… — Не люблю, чуть было не ляпает Тони. Коротко кашляет. — Не имеет значения. Всё, что происходит сейчас, уже не имеет значения. Они устало выдыхают, смотрят друг на друга. Пытаются отыскать на зашарканном пепелище остатки былых чувств. Видимо, тщетно. — Мы могли бы попробовать… дать нам шанс? — Стив начинает уверенно, а заканчивает на тон тише и с явным вопросом. Он на несколько секунд теряется, смущённый каким-то мальчишеским страхом, а потом случается Это. В понимании Тони, Это — то самое выражение лица, которое означает: Капитан Америка принял решение, а значит, дальнейшие события будут развиваться под девизом «вижу цель — не вижу препятствий». Стив стремительно встает со своего места и подходит к Тони. Он колеблется лишь мгновение, а затем поднимает того за плечи и смотрит сверху вниз. Финал, пожалуй, весьма предсказуем, но Тони ему не препятствует. Он сильно сжимает веки, когда губы Стива касаются его собственных. Тони думает: хорошо, что почистил зубы после последнего приступа. Он думает: Стив сменил пену для бритья. Думает: раньше было лучше. Человек, который когда-то являлся причиной самых сильных эмоций, как плохих, так и хороших, мягко и трепетно целует его прямо сейчас, в режиме реального времени, но… Ничего не происходит. Тони лишь замечает, что у него затекла шея из-за разницы в росте, что какая-то из ламп перегорела, потому что свет падает на прикрытые веки неравномерно, что у Стива слишком большие, какие-то неудобные ладони, да и сам он весь какой-то… Неудобный. Неправильный. Влажный язык приникает к уголку рта, ластится, хочет попасть внутрь, пройтись по кромке зубов и столкнуться с языком самого Тони. Когда это случается, прозрение всё же не наступает, да и небо не падает на землю, увы. Стив замечает, что отдачи нет. Он отстраняется, не выпуская свою драгоценную ношу из объятий. Говорит: — Что-то не так? Тони пытается ответить максимально честно: — Это ведь не детская сказка, Стив. Поцелуй не решит все проблемы. Несколько секунд они стоят в тишине, а затем мягкий шепот отпечатывается на щеке Тони. Стив целует и говорит: — Да, он не решит. Целует и говорит: — Я лишь хочу, чтобы ты понял. Целует и говорит: — Понял, что я рядом. Во всем этом… безумии. Тони прикрывает глаза, силится почувствовать хоть что-то. Не получается. — О твоем альтруизме ходят легенды, Роджерс, но я не нуждаюсь в таких подачках. — Это не подачка. — Теплые губы касаются ласково, почти умоляюще. Руки жадно сжимают плечи. — Мне нет нужды в чем-то притворяться. Потому что я и вправду все ещё… Он не договаривает. Втягивает Тони в поцелуй — глубокий, влажный, отчаянно-больной. И Тони рад бы, честно слово, рад бы ответить ему тем же, но он не может. Лишь чувствует, как в груди разрастается пустота. Черная дыра, затягивающая в себя все его внутренности. Стив дал понять, что чувства взаимны, какая же, черт побери, ирония… Какая ирония. Кожа его пальцев слишком горячая и грубая. Он не так пахнет, дышит и двигается. Он весь — сплошная неправильность, потому что Стив не Стефан. Тони знает это, знают это и цветы. Они горчат своими растущими бутонами, дерут его трахеи и гортань. Они хотят обвить кровоточащие стенки горла и выйти наружу, пробивая грудную клетку насквозь, как ростки невзрачных одуванчиков ищут путь средь трещин асфальта, становясь их первопричиной. Он пытается оттолкнуть Стива, запоздало думая о приступе. Нет, не боится заразить, потому что сыворотка не подпустит к своему питомцу-хозяину ни одну бактерию и ни один вирус, яд, токсин и прочие прелести. Тони лишь боится, что задохнётся прямо сейчас. Прямо в эту грёбаную секунду, если Стив не отвернётся к чёртовой матери и не позволит ему выплюнуть-выкашлять-выблевать очередной цветок фрезии. Фрезии, такой непохожей на Стива. — Уйди, — просит он надрывным хрипом, отталкиваясь от Стива, как от чумного. — Я умоляю тебя, просто уйди. Это не поможет. Тони набирает в грудь побольше воздуха, задыхается-кашляет. Поднимает отчаянный взгляд, буравя голубые радужки. — Это не поможет, потому что я не люблю тебя. Стив похож на собаку. На грустного светло-шёрстного лабрадора, у которого только что умер хозяин.

***

Стефан зовёт по имени, но у Тони нет сил откликнуться. Он лежит на полу собственной спальни. Лампы кажутся слишком яркими, слепящими до слёз. Во рту привкус крови, ставший привычным. Сейчас он насыщен до тошноты. До нового приступа рвоты. Тони почти представляет, как фрезии прорастают и в лёгких, и в пищеводе, опутывают его сердце, призывая остановиться. Он почти чувствует, как на каждом выдохе из горла вырывается новый и новый лепесток — предвестники грядущей бури. Руки Стефана трясут за плечи, будто сегодня им мало досталось, но Тони не против. Руки Стефана… правильные. Такие правильные. Тони надламывает кривой дугой — словно трещина в отражении зеркала. Он сворачивается почти пополам и выхаркивает то, что так раздирало и саднило: веточку цветущей фрезии. На соцветии семь распускающихся бутонов. Они прекрасны, если бы не густая, черно-алая кровь, разлитая по гладкой кожице. Его куда-то зовут, о чем-то просят, почти умоляют. Картинки сливаются перед глазами в размытые пятна, от которых кружится голова. Он весь — агония во плоти. Он весь — погибающее, сбившееся с ритма сердце. Но в тех местах, где дрожащие пальцы касаются кожи, он… В тех местах он чувствует себя живым. Будто спасительная вода и прохлада забирают жар лихорадки, притупляют острое лезвие зудящей боли. Тони безвольно тянется к ладоням. Где-то там, в съезжающих набекрень мозгах, он говорит: «Посмотри, это всё ты». Говорит: «Я покажу тебе сад, он пышен и светел». Говорит: «Правда, знаешь, там только фрезии. Они растут метр за метром, не как во дворе твоего бывшего дома. Они тянутся к свету — тянутся к тебе, — и не хватит глаз, чтобы охватить эти сплетения рыжего-желтого-фиолетового. Почва только, знаешь, не благодатная, вся сплошь в пепле и крови, в моих слабостях и ошибках, а каменные колонны сада пронизаны трещинами-шрамами, как и что-то под моей кожей. Здесь, наверное, были витражные окна, много света и стеклянная защитная крыша. Но теперь всё разрушено, разбито, вытоптано. Оно безжизненно и брошено, как ненужный хлам. Как отслужившая своё пристройка дома. Как чёртов воспалившийся аппендикс». Он говорит: «Я покажу тебе мой мёртвый сад. Ты — самое прекрасное, что в нём есть». Под закрытыми глазами пляшут цвета и цветы. Их так много, так невыносимо много, что нечем дышать. И Тони, кажется, уже не дышит. Он слепо тянется к фрезиям, касается мокрыми пальцами завораживающих лепестков. Пачкает в своей крови. Ему почти стыдно. Он говорит: «Прости, я порчу». Говорит: «Я уродую». Говорит: «Ты не должен жить в моём мёртвом саду». У него болит где-то в груди. Тони ложится на землю — она сплошной пепел, — и смотрит вверх. Фрезии тянутся, тянутся к свету. Удаляются от него. Ты знаешь, думает он, я не вижу за ними крыши, не вижу неба. Лишь бутоны, лепестки, соцветия на ярко-зеленых стеблях. Они перекрывают друг друга. Их сладковатый аромат дурманит разум. Ему очень хочется спать. Он говорит: «Я покажу тебе… Покажу тебе сад».

***

— Ты. Голова просто раскалывается. Тони хочется прикрыть уши руками, но он не в силах и пальцем двинуть. До боли знакомый голос повторяет: — Ты. Выжидает секунду. И снова: — Ты. Чёртов сукин сын. Тони и возмутился бы, но эту фразу он слышал слишком часто за свою лихую на хреновые события жизнь. — Ты, маленький кусок дерьма. Это уже что-то новенькое. Тони хочется усмехнуться и оскорбиться одновременно: желание задеть слишком откровенное, неизящное. Прямое и тяжёлое, как асфальтный каток. Тони кое-как разлепляет веки — те будто склеены воском, как у покойника. От пришедшей мысли становится не по себе. Он моргает несколько раз, пока приглушенный свет не перестает сиять на сетчатке. — Я тебя ненавижу, — говорит Стефан. Теперь-то понятно, что это он. Он, две кушетки, лаборатория Брюса, в которой тот обычно прячется в нижнем корпусе башни. На Тони кислородная маска, а к вене тянется алый катетер. Точнее, он сам по себе прозрачный, но сейчас по полой трубке в его вену течет чья-то кровь. Чья, наверное, не трудно догадаться. Он хочет спросить, какого черта здесь происходит, но губы отказываются шевелиться. — Ты должен был мне сказать. Голос Стефана мечется от озлобленного до устало-тихого. На сгибе локтя — синяк в добрые два сантиметра. Тони крутит головой из стороны в сторону, чтобы маска съехала набок. — Не шевелись. — Не просьба, а приказ буйному больному. — Думал, всё так просто? Какой-нибудь диснеевский поцелуй излечит за пару секунд, снимет все симптомы и последствия? Не тогда, — он прерывается, почти хрипит от злости, — не тогда, когда ты выплевываешь целые грёбаные соцветия, Старк! Он выдыхает. Гулко и протяжно. Потирает пальцами переносицу, прикрыв глаза. Борозды шрамов кажутся темнее обычного, от дрожи они мелькают то туда, то сюда, но Тони не может перестать на них смотреть. — Лежи и не двигайся, иначе, клянусь, я убью тебя своими же руками. Переливание крови поможет облегчить твое состояние. И всё обошлось бы меньшей болью, скажи ты правду с самого начала. Он откидывается на кушетку и глядит в потолок. Тони реагирует на его голос, как на плод своего воображения. — Гормоны, индицирущиеся под действием… определённого ряда факторов, попадают, как ты, надеюсь, знаешь, в кровь. Сейчас моя кровь для тебя что-то вроде антидота. Действие лишь временно облегчит симптомы, если нет нужного набора веществ. У меня… Они есть. И ты бы знал это, если бы додумался спросить. Или хотя бы намекнуть, а не врать прямо в глаза, называя чужое имя. Эгоистичный сукин сын. У Тони немного кружится голова. Смысл сказанного доползает медленно и мучительно, пробирается через слои ваты. Он пытается сообразить, недовольно хмурится. — Не будь идиотом, — прерывает его ментальные страдания Стефан. — Сочетание последовательно образующихся дофамина, серотонина, оскитоцина и вазопрессина, которые гуляют по моему кровяному руслу, говорят сами за себя. Нет, думает Тони, моя галлюцинация не стала бы так издеваться над охреневающим разумом. — Всематерь, дай мне сил, — шепчет Стефан на грани слышимости. — Я выражусь проще. Ханахаки летальна, если испытываемые… привязанности безответны. В твоем случае угрозы больше нет. И не было, разве что в лице твоей собственной тупости, из-за которой ты чуть не умер. Тебе придется находиться рядом со мной минимум трое суток, чтобы при этом расстояние не превышало нескольких метров. Тебе придется есть и пить то, что я дам. Цветы еще будут выходить вместе с кашлем. Это остатки, от них никуда не деться. Новых лепестков больше не будет. Если ты перестанешь вести себя, как идиот. — Это… — Тони хрипит, сглатывает слюну. — Это самое оскорбительное и ужасное признание, которое мне доводилось слышать. Он надеется, что Стефан усмехнётся, но тщетно. Тот молчит не меньше минуты, а потом говорит: — Ты чуть не умер на моих руках. Будь добр, заткнись и не зли меня. Эмоции заставляют сердце стучать чаще, а горло — першить. Да, думает Тони, на диснеевскую версию их отношения отнюдь не похожи. Но это лучше, чем ничего. И куда лучше, чем смерть.

***

Питер называет Стефана отцом, и от этого Тони теряет дар речи. Самого Тони, кстати, сын упрямо игнорирует, хоть и кидает обеспокоенные взгляды, когда уверен, что за ним никто не наблюдает. На Тони злятся. На него злится Стефан, который молча засыпает рядом, не пытаясь приблизиться или вывести на откровенный разговор. На него злится Питер, потому что «как ты мог не сказать нам, как ты мог сомневаться, всё ведь до смешного очевидно, только идиот не заметил бы, как отец на тебя смотрит». На него злится Стив, потому что… Черт знает, почему. На него злится Барнс (потому что злится Стив), но это Тони переживёт без страданий. На него злится даже чертов Леви, демонстративно притворяется безжизненной тряпкой. — Ты не будешь разговаривать со мной всю оставшуюся жизнь? Шёпот Тони мягко нарушает ночную тишину. Стефан лежит на второй половине кровати и буравит взглядом потолок. Отвечает вопросом на вопрос: — Это станет для тебя уроком? — Нет, не думаю. Не хочется врать и лукавить, подыскивать слова с двойным дном. Он занимался этим до Ханахаки, занимался во время. Но сейчас… катись оно всё к чёрту. Пальцы Тони тянутся к руке Стефана, мягко, смущённо накрывают собой. Темно, хоть глаз выколи. Это, наверное, к лучшему, ибо градус неловкости зашкаливает. Тони не убирает руки. Ему кажется: от прикосновений дрожь полюбившихся ладоней становится чуть-чуть меньше. Он переворачивается набок, анфасом к заострённому профилю. Только дыхание нарушает тишину. Нет ни тиканья часов, ни гула проезжающих внизу машин, ни домашних звуков со стороны кухни. Мир словно самоликвидировался, отступая на задний план. Тони считает. Раз Миссисиппи. Два Миссисиппи. Его пальцы чуть сжимают в ответ. Три Миссисипи. Четыре Ми… Стефан склоняет голову, тянет к себе поближе. Пять Миссисипи. Они соприкасаются носами, почти не дышат. То ли воздуха мало, то ли… Тони думает: «Я хочу показать тебе сад. Ты — самое прекрасное, что в нём есть». Он досчитывает до десятой Миссисиппи, когда губы Стефана накрывают его собственные. Мягко, почти боязно, где-то на грани ощущений и слышимости. Им снова пятнадцать, сердце бьётся гулко-отчаянно-жарко. Дурман льётся нагретым вином по сосудам, пьянит и ласкает каждый крохотный шрам. Он проникает под верхние слои кожи, обращается стайкой мурашек, что покрывают всё тело. Языки приникают друг к другу, делятся влагой, эхом пульсации. Губы сталкиваются, сталкиваются и отступают, чтобы вновь ощутить чужой трепет. Руки касаются шеи и плеч, кусают-целуют-жалят, выводят импульсы на чувствительной спине. Не разобрать, где заканчивается один и начинается второй. Они — сплошная какофония из вины, боли и желания. И нежности, что всегда маячит туманной дымкой под закрытыми веками. Внизу живота тянет-ноет-ластится, пижамные штаны давят, как наждачная бумага. Им недолго терзать измученную кожу. И снова — губы на губах, губы на скуле, на яремной впадинке между ключиц. И любимые пальцы оглаживают ребра, гуляют вокруг пупка, крадут влагу возбуждения, растирая секрет между подушечками. Тони пытается считать Миссисиппи, иначе его сердце взорвётся подобно сверхновой. Ослепит густое тёмное марево, и этой вспышки хватит на много, много грядущих лун. Тони пытается считать Миссисиппи, но от каждого нового прикосновения счетчик сбрасывается до нуля. В самом уголке сознания мягкие, нежные фрезии опутывают его тело, ласкают своим теплом. Он говорит: «Я покажу тебе сад». Говорит: «Мой сад — это ты».

***

Питер потягивает колу из трубочки, кусает пластмассовый кончик. Говорит: — Жарко. По его виску стекает капля пота. Тони продолжает возиться с лагами вентиляции, чтобы починить систему охлаждения воздуха. Проблема пустяковая, но требующая времени, ибо башня — единый взаимосвязанный организм, в котором проводов больше, чем нейронных связей в мозгу человека. — Я вас предупреждала, босс, что в системе давно назревали неполадки. Тони закатывает глаза, бурчит под нос: — Типичная женщина. С Джарвисом было проще. — Босс, я вас прекрасно слышу. Стефан сидит на диване рядом с Питером. Его забавляют моменты, когда самопровозглашённому гению приходится разбираться со всякой ерундой, вроде починки кофеварки и тому подобного. Он улыбается уголками губ. Правда, улыбка сползает с лица, как краска от воды, стоит в гостиной появиться Стиву. Тони окидывает того взглядом: майка облегает, как вторая кожа, тёмные пятна пота тянутся от подмышек и груди, влажная кожа рук и шеи блестит на свету. Раньше это было горячо, а сейчас… Как передвижная декорация в музее искусств. Стив забирает Питера на тренировку — мина Стефана становится еще постнее, — и они вместе скрываются из виду. Тони ни за какие деньги не сунулся бы в спортзал с неработающим кондиционером. — И чему ты так улыбаешься? — спрашивает Стефан, не размыкая рук, сложенных на груди. Он похож на сердитого сыча. Тони завинчивает нужную деталь и приподнимает потолочную панель. Говорит: — Ты всё ещё злишься на Стива. — А не должен? Тони пожимает плечами: — Если бы он не вывел тебя на типичный серьёзный-капитано-американский разговор, кто знает, где бы я сейчас был. Стефан фыркает, закатывает глаза: — Здесь же. Со мной и Питером. Может, ты и восхищаешься догадливостью Роджерса, но я тоже не идиот. — И когда же ты, великий не-идиот, начал соображать, что к чему? Стефан молчит. Покусывает щеку изнутри, хмурится. — Фрезии ему совсем не подходят. Но я боялся принять желаемое за действительное. — Ты желал, чтобы я умирал не из-за него, а из-за тебя? Мило. Очень романтично. — Не утрируй, ради Мер… Стефан осекается. Тони смеется. Думает: «Всё-таки Хогвартс». — Меня не устраивают силовые упражнения, которые он составляет для Питера. — И это всё ещё не повод создавать под Стивом порталы всякий раз, когда тебе кажется, что Питу что-то угрожает. — Мне просто нравится, как он визжит. — Питер? — Роджерс. Они встречаются взглядами, зеркалят улыбки друг друга. Тони спускается с какого-то хитрого подъёмника, убирает инструменты на место (просто отшвыривает в сторону), после чего подходит к Стефану. — Я починил. Я молодец. Выполнил свой супружеский долг. Теперь ты выполни свой. — Мы ещё не женаты. — Не придирайся к словам. Стефан вздыхает с выражением всемирной скорби на лице, но все же поднимается и идет поливать грёбаные фрезии, которые Тони выращивает в горшке. На подоконнике совместной спальни. Слава Мерлину, их фрезии теперь только там.