По буквам

Хидэёши — солнце — яркое, ослепительное. Он всегда такой. Казалось, беззаботный, легкий на подъем, бесконечно светлый и любящий. Только вот свою любовь дарить, в сущности, некому. Он распыляется эмоциями, чувствами, но едва ли кто-то, в состоянии вправду ответить на это.

***

Нагачика замечает одинокого мальчика, сначала присматривается к нему, а потом, в момент, подходит, протягивает руку, улыбается и спрашивает, немного взволнованно: — Будем друзьями? — ему почему-то особенно хочется, чтобы тот ответил на это никак иначе, чем согласием. Эти большие серые глаза, что смотрят удивленно и с опаской, кажутся ему невероятно красивыми. Хидэёши давит из себя уже слишком напряжённую улыбку, потому что мальчик до сих пор не ответил и ему, если честно, вдруг невероятно неловко и он ругает себя за излишнюю прямоту, но разве не так дети заводят знакомства? Раньше работало. Хидэ облегченно выдыхает, когда тот все-таки отмирает и разом неуклюже пытается сгрести все разложенные на траве вещи чтобы освободить больше места, и наконец, отвечает слишком резко из-за волнения: — Конечно. Напряжение чувствуется кончиками пальцев по воздуху, так, что кажется дышать перестали, но Нагачика смеётся мягко, (его свободно можно назвать очарованным увиденным) растворяя эту дымку.

***

Начиная с тяжёлого, безразмерного ранца с детства, забитого книгами и заканчивая дурацкими свитерами на уже вытянувшегося юношу, Хидэёши осознает что влюбился. Для него это не казалось чем-то неправильным, скорее, даже ожидаемым и закономерным — ведь это — Канеки Кен. И совсем неважно, что другим, в целом, закономерность не казалась очевидной. Никто из них не был с Канеки настолько долго, чтобы узнать каждую грань его характера, чтобы принять его естество и свыкнутся с привычками, разумеется, они и подумать не могут, настолько тот замечателен. А Хидэ знает — потому и любит. Его всего, с головы до пяток: угольно-черные волосы, мягкие до безумия, что так не похожи на собственные, выжженные неоднократными осветлениями; губы — часто обветренные, но такие банально желанные; извечно холодные ладошки, прикосновения которых к голой коже он чувствовал мимолётно и так, почему-то, хотелось ещё; ногти, выкрашенные не особо ровно в темный цвет; рубахи, свитера и толстовки, что по тощей фигуре сидели мешковато, но в целом, сносно.

***

Хидэ учился считывать его, улавливать колебания настроений, изменения в поведении, предугадывать стрессовые ситуации; с улыбкой отбирать грозившийся переломаться от нервного напора карандаш из рук, дышать ровно и глубоко в случаях накатывающей сильной паники, когда начал прослеживать цикличность. «У Канеки Кена все и без того на лице написано» — может сказать кто-то, вот только Хидэ благодаря его глубинной кропотливой работе все эти годы, открывается сейчас кое-что новое для него одного, совершенно недоступное для других. Лицо Канеки немного румяное, он как-то уклончиво прячет глаза и ёрзает на месте. Логично, что волнуется, однако чувствуется в воздухе, нечто иное, не столь хаотичное. Нагачика замолкает посреди своей истории, на самом-то деле не особенно информативной, чтобы сосредоточиться на этом чем-то «новом» и внезапно воцарившаяся тишина заставляет их взгляды встретиться. Глаза у Канеки, будто затуманенные, затянутые сладкой поволокой. Хидэёши шутливо прищуривается и поддаётся вперед к юноше ближе, практически нос к носу, забавно морщась, разглядывая вплотную, ему хочется как-то пошутить, расслабится, потому что ощущает, как на самом деле напрягся. — Что-то не так? А тот смотрит, качает головой и улыбается. Пересчитывает собственные пальцы, кратко посмеивается, пространственно, будто над чем-то своим. Выдыхает. Так, словно хочет что-то сказать, но за этим не следует слов, лишь ладони, что тянуться к чужой руке, неосознанно скорее. Ища в этом жесте собственное спокойствие. По прежнему находясь в непосредственной близости, когда чужое дыхание смешивается с собственным, когда слух фокусируется на шелесте тканей их одежд и сердцебиения, Хидэ, как кажется ему самому, улавливает наконец-то ту самую раскрывающуюся эмоцию, новый оттенок чувств и на подкорке сознания горит неоном мысль «А если…». Он не может сказать, что его сознание в тот момент отключилось вовсе, это было бы нечестно. Он берет абсолютную ответственность за решение и следующее за ним действие. Хидэ ведь так хорошо знает его, неужели и правда может ошибиться? Нет. Побуквенно, словно в игре на угадывание слов, вспыхивало и открывалось имя этому разгаданному, наконец, чувству.

***

Любовь Хидэёши Нагачики излучалась солнечным светом, нужды в ее поиске не было вовсе. Любовь Канеки Кена раскрывалась в сущих миллиметрах от его собственных губ, что готовы были целовать чужие; под пальцами на спинных позвонках.