Things

      У моей сучки лучшая в мире растяжка. Она зовет меня папочка, когда ей волнительно страшно. И во время оргазма тоже. Хотя я предпочитаю слышать мое имя её надорвавшимся от стонов голосом.       У моей сучки бархатная кожа с запахом персика, прекрасно соответствующая её невинному образу и изящному телу. Я не могу оторваться от её лица, пока она лежит подо мной, свободная от одежды. (Но в плену у меня). Я её долгожданный подарок, я её приз в лотерее. Я имею её в разных позах, полуголую и раздетую, пьяную, сонную, уставшую, возбужденную. Она имеет меня. Я её папочка. Весь её. Принадлежность моя ей. Да я и не вижу никого, кроме неё. Вызывающая мои пошлые мысли каждой полуобнаженной фоткой в переписке, такая податливая и развязная сейчас, удовлетворяющая мои голодные желания, мою страсть цвета крови, вкуса её персиковой кожи и алеющих искусанных губ, она краснеет, течет и извивается. Хнычет: «Папочка, пожалуйста». А я вхожу в неё безобразно медленно. Издеваюсь. Мне некуда спешить, наслаждаюсь ей, каждой клеточкой её тела, каждым невинным просящим взглядом и лаской её невесомых касаний по моей спине.       Её щеки под моими ладонями пылают от стыда и похоти. Несовместимые с первого взгляда вещи уживаются в ней. Тихоня моя, недотрога. Убийственно горячая там, внизу, под одеждой. В голове у неё кавардак, куда бросить себя, что снять, что надеть, чего коснуться, чтобы причинить мне страдания. Я не умею терпеть, рядом с ней с рассудком прощаюсь.        Смеётся. Дикая. А сама разве любит ждать? «Папочка…» Растекается по подушке и плывет сознанием где-то не здесь, далеко со мной и на мне. Я прервал её путешествие. Она ослабла от пелены, затуманившей её голову, недовольная, ищет в моих глазах продолжения, а мне так нравится её дразнить. Она просит меня, молит о близости, о разрядке, тянет ближе к себе за предплечья, внутрь себя на полную длину моего члена. Сама насаживается. Я чувствую её маленькие -словно кошачьи- коготочки, впивающиеся в мою раскалённую кожу, пальчики её оставляют царапины и синяки. Её взгляд постепенно теряет цель и осмысленность. Она смотрит через меня сквозь всё сущее, объяв весь мир и все его наслаждения. Я снова в ней, набираю темп как на бешеной скачке. Ну же, догнаться. Поработай на меня, моя девочка.       Она закрывает глаза и отдает свое тело мне в руки. А я принимаю его, не раздумывая, как бесценный трофей, как необходимое для жизни дыхание, как мой дом, мою вселенную. Мы сливаемся путеводными реками в одно целое. Весь её мир — я один. А я весь её. Без остатка. Обаяние её невыносимо для меня, убийственно. Мне не закрыть глаза, не исчезнуть. Я никуда от неё не уйду, я просто не смогу убежать от её чар. Я никогда её не брошу, сколько бы ни молила уйти и оставить. А она молит: «Папочка, ещё немного, пожалуйста-а». С мелкой дрожи начинает путь её тело, пока я ускоряюсь, следует по нарастающей в крупную. Невидимый кукловод управляет ею, поднимает голову моей куколки за поцелуем — я слепо мажу губами в район её губ — от чего манипулятор остается доволен, бросает её в изнеможении на подушки.       Поставлена последняя запятая в романе. Дальше идёт только точка.       Удовлетворение и наслаждение туманят её взгляд, пока она кончает, пачкая простыни и меня в том числе. Я не успел за ней, двигаюсь в одном темпе, молча любуясь её фигурой, точеными очертаниями бедер и ступней. Её лицо всё ещё хранит в себе черты утерянной подо мною девственности. Моя девочка пышет жаром, душно рядом с ней, без неё не согреться. В глазах её злость бушующего неуправляемого пламени. Она вызывает во мне такие пожары, от которых спасатели просыпаются с отдышкой и шумом сердца в ушах. Она тушит всё без их помощи собой же. Моя шинель. Моя спасительная кислородная маска. Я разучился дышать без неё.       Мои легкие испускают свист на выдохе. Она кричит, последние толчки дались тяжело. Цепляюсь за её бедра до побеления в костяшках, иначе не смогу прямо стоять, качаюсь в развязке и чувствую обратное давление стенок её ануса на мой член, выталкивающее мою душу из тела. Изливаюсь в неё, успев занести в память волнующую кровь мысль, как же все-таки внутри неё чертовски узко и горячо. Мне ад стал не страшен рядом с ней.       Ради таких ночей я живу. Ради них привожу все свои мысли в порядок и выплескиваю их на бумагу. Я жалею, что не художник, когда вижу её каждый день, люблю любую, расстроенную, смешную, уставшую и пышащую похотью. Когда она проваливается в мои объятия, когда я обнимаю её, когда мы целуемся, и всё каждый раз как впервые — я всё жалею, что я не фотограф. Я писатель. И я пишу о любви…       И впадаю в депрессию, так как нет ни в одном языке таких слов, которыми я могу описать её. Мою музу. Моё вдохновение. Мой мир.