Так просто

      Желтый стикер на чайнике говорит:       «Там в заварнике вкусный чай. Просто добавь воды. И я оставил тебе печенюх»       Тэхён разглядывает сверкающую чистотой столешницу, жует печенюху и думает, что в этот раз ему с соседом повезло. Заваривает чай, убеждается, что он реально вкусный, дочитывает параграф еще раз перед парами и улыбается. Аромат из чашки, теплое солнце в окно, и ни тебе крошек на столе, ни носков, разбросанных по углам. Что еще нужно для хорошего настроения.       Тэхёну настроение испортить может любая мелочь. Косой взгляд, незачет, забытый пропуск и даже унылые лица на улицах. Особенно его расстраивает, если косячит тот, кто с ним живет. И уж совсем плохо, если косячит тот, кто с ним.       Нет, Тэхён не впадает в ярость, не крушит всё вокруг и не устраивает истерик. Он в очередной раз разочаровывается и уходит. От бардака, от злобных людей, из мест, где его доброту не оценили. Уходит, ищет себе новое место, меняет людей, жилье, музыку в плейлисте и каждый раз начинает жить заново. Мама говорит — он непостоянный, Чимин говорит, что нельзя так близко к сердцу всё принимать, а Тэхён не может не принимать, он будто живет без кожи — от всех всё отскакивает, а у него оголенная душа, и малейшая неприятность обжигает до слез.       — Ты такой классный, Тэхён-и, — сказал однажды Чимин. — Почему ты один?       — Хочу, чтобы меня любили, как я.       — В чём проблема?       — Никто так не умеет.       Чимин задумчиво посмотрел на него, булькая напитком в стакане с трубочкой, и промолчал. Они знакомы с первого курса, и за четыре года никто не смог привлечь внимание Кима. Он самый старший в группе, учиться поступил не после школы, как все, а много позже, в двадцать четыре, всегда сидел позади, был со всеми вежлив, от общих посиделок не отказывался, умел веселиться. Но — и это стало уже предметом шуток и споров на деньги — отвергал все попытки сблизиться. На вопрос «почему?» отвечал — сложно объяснить.       Чимин умудрился с ним подружиться только потому, что, как считал сам, никогда не лез с расспросами. Что-то было в грустных тэхёновых глазах, что говорило Чимину — даже не пытайся. Глаза эти могли запросто посреди улицы отрешиться от реальности, и Тэхён мог прослушать последние пять минут того, что Чимин говорит, любили смотреть в небо, будто мечтая о чём-то нереальном, и наполнялись темной глубиной при звуках красивой песни. Если бы Чимина попросили описать Кима вкратце, он бы сказал — этот парень будто птица, у которой отняли крылья. Она научилась жить на земле, но не может найти здесь своего счастья.       У Тэхёна было счастье. Вернее, он так думал. Счастье взгляда, прикосновения, доверия, надежды на любовь. Каждый раз восторг от всего этого позволял летать, захлебываться биением сердца, держать за руку и улыбаться глазам напротив, отдаваться им без остатка…       И не получать того же взамен. Как если бы фонтан огня плескался вспышками, пульсировал, стремясь зажечь своей яркостью, но его искры ударялись о воду и гасли, не получая ответа.       Каждый раз.       Снова и снова.       Тэхён долго выбирает подарок, бережно упаковывает, прячет, чтобы сделать сюрприз, замирает, наблюдая, как его разворачивают, и ждет радости.       Получает сухое «спасибо» и «блин, прости, я забыл», когда наступает день, в который подарок полагается Тэхёну.       Надраивает квартиру до блеска, часами торчит на кухне, создавая шедевры, ждет, ждет, накрывает стол, волнуясь, мечтая о вкусном продолжении вечера.       Получает на это «а чё за праздник?» и «ох, обожрался, надо поспать».       В постели Тэхён — чувственность в концентрате, обласкает, исцелует, доведет до дрожи, сведет с ума, закружит голову, подарит такое удовольствие, что снесет крышу.       Чтобы его самого потом просто положили на спину, два раза чмокнули и приступили к делу, спрашивая — «ну, ты там скоро?».       И он бежит. От этого равнодушия, от мерзкого ощущения ненужности, бежит, не отвечая на вопросы «ты чего?» и «да что я сделал?», потому что невозможно никому обьяснить самого главного.       Что ты делаешь для другого то, о чём мечтаешь сам. Это же так просто!       Но никто этого не понимает.       — Не хочешь что-нибудь посмотреть? — говорит сосед.       Тэхён отрывает взгляд от конспектов, смотрит на парня с ноутом в руках, и с обреченностью думает о том, что сейчас придется потратить кучу времени на выбор этого «что-нибудь», и этот выбор, скорее всего, должен будет сделать он сам, причем придется соображать, что может понравиться и ему, и соседу, который младше на пять лет, а потом залипать в откровенно неинтересное видео и из вежливости не говорить, что он бы вернулся к своим делам, потому что не успеет, не выспится, и вообще…       — Я тут выбрал три фильма, если какой заценишь — позыркаем, ок? На вот, я пока попкорн сделаю.       Ставит ноут аккуратно на край стола, не сдвинув ни одной из тэхёновых исписанных бумаг, и уходит на кухню шуршать пакетами с кукурузой для микроволновки. Тэхён опускает взгляд на монитор, видит там подборку из трех вполне смотрибельных фильмов и хмыкает. Два из них он видел, третий планировал посмотреть и забыл, но вот один из просмотренных с удовольствием глянул бы еще раз.       Сосед безоговорочно на него соглашается, тащит на диван две подушки, две чашки попкорна, одну вручает Тэхёну, гасит свет, падает рядом, заботливо делится местом на пуфике для закидывания ног и спрашивает:       — Удобно?       Тэхён поворачивается, смотрит на него и кивает. Какой заботливый малыш!       «Малыш» аккуратно закидывает в рот хрустяшки, отчего бицепс обхватом в три тэхёновых играет рельефами. А белая футболка в свете экрана посреди мрака только подчеркивает достоинства не менее рельефной груди. Тэхён слышит тревожный звоночек внутри, с усилием отводит глаза и пытается сосредоточиться на фильме.       Согреться бы в этих руках…       Нет, даже не думай об этом! Не смей делать ничего, что потом заставит тебя с ненавистью смотреть на эти, не оправдавшие твоего ожидания, руки!       Такие добрые глаза. Добрые и умные.       А потом эти глаза будут непонимающе моргать, когда ты снова будешь пытаться объяснить, чего ты ждал и не дождался!       Он такой чистоплотный. У нас всегда был бы порядок…       У НАС? Никаких «нас»! Он просто сдал тебе комнату. Оставь всё как есть, пусть у тебя в жизни хотя бы будет место, где спокойно жить, хотя бы сейчас, пока нужно доучиться!       Но мне так хочется…       Ты снова поплатишься за это, ты же знаешь.       Я уже четыре года один…       Зато никаких разочарований.       — Ты чего не ешь? — голос справа заставляет вздрогнуть и вынырнуть из внутренней борьбы. — Не нравится? — уголки губ парня опущены вниз, будто он расстроен.       — Н-нет, всё нормально.       Тот отворачивается обратно к экрану, но Тэхён ясно видит, что его «нормально» — не тот ответ, которого ждали. Тэхён ненавидит, когда ему самому так отвечают.       — Я просто задумался. А попкорн ты делаешь отлично, не то что некоторые — то не дожарят, то сожгут.       Взгляд соседа меняется, снова становится добродушным. Тэхёнов звоночек плюсует звук, потому что кажется, что этот парень такой же…

***

      — Чонгук?       Чимин стоит в дверях, удивленный, пялится на Чона, открывшего ему дверь, на Тэхёна, вышедшего из комнаты, и этот гаденький огонек в глазах, проявляющийся с каждой секундой сильнее, Тэхёну совсем не нравится.       — Чимин?       Чонгук не понимает, откуда одногруппник взялся на пороге его квартиры, и вопросительно смотрит то на него, то на Тэхёна.       — Так ты у Чона живешь? Круто!       Чего крутого в этом, Тэхён не понимает, подходит, забирает у Чимина из рук диски, из-за которых тот, собственно, сюда и приперся, и спрашивает:       — Вы знакомы?       — Ага, — первым отвечает Чонгук. — Этот мелкий — мой одногруппник и личная бабка-сводница.       — Сам ты мелкий! — дует губы Чимин.       — Заходить будешь?       — Да мне тут уже как бы и делать нечего, — лыбится всё шире и пялится на двоих соседей хитро-хитро.       — В смысле? — смеется Чонгук.       До Тэхёна доходит…              А по лицу Чимина прямо видно, как он наслаждается его вытягивающимся лицом. Чонгук чувствует на себе офигевший взгляд, косится, потом на Чимина и снова на Тэхёна, и вот сейчас, по всем канонам стрёмных ситуаций, должен ляпнуть «ты что, тоже гей?», и прощай удачное соседство, начнется эта хрень с намеками, сводничеством, а Тэхёну и так уже приспичило на Чона засмотреться, сопротивляться он долго не сможет, а значит, всё… Финита ля комедия.       Но Чонгук молчит. Чимин машет ручкой, желает приятно оставаться, скотина, и сваливает. Сосед закрывает дверь, добродушно улыбается и говорит:       — ЗдОрово. Еще одна галочка тебе в графу «идеальный сосед». Чай будешь?       Тэхён громко сглатывает, мечется взглядом Чонгуку по глазам, и понимает, что сейчас он, а не Чон раздувает ситуацию своим ступором.       — Эй, ты чего? — Чонгук берет его за плечи и слегка встряхивает.       Тэхёну резко хочется тепла всего этого парня целиком, а не только его рук. Поэтому он бормочет, что всё норм, несется в комнату, бросает диски на кровать, хватает куртку и ключи, быстро обувается.       И попадает в захват, когда разгибается. Смеющиеся глаза смотрят в упор, плечо упирается в крепкую грудь, шею надежно держит согнутая рука.       — Не-а, никуда ты не пойдешь, сосед.       — Ты чего?       — Я? Ничего. А вот ты загоняешься.       — В смысле?       — Я тебе нравлюсь?       — Что-о?       — Пойдем-ка по чайку. Пошли, пошли.       Тэхёна сажают на стул, дают чашку и безжалостно повторяют вопрос:       — Так нравлюсь или нет?       — Чонгук…       — Просто скажи.       Глаза напротив почему-то заставляют поверить, что действительно «просто». Просто спрашивают и просто ждут, будто и не перевернется снова весь мир с ног на голову, если Тэхён признается. И не полетит всё к чертям по накатанной, опять громя надежды на спокойную жизнь.       — Нравишься.       — Смотри-ка, апокалипсис не громыхнул за окном, правда?       — Ты о чём?       — О том, что бежать никуда не надо. Я не кусаюсь. И ты мне тоже нравишься. Только что, благодаря этому мелкому, мы с тобой узнали, что оба из одной команды. Это же всё упрощает, я думал, если просечешь, тебе это не понравится. Но ты сам такой же, так чего бежишь?       — Это… сложно объяснить.       — Объясни просто.       Тэхён вздыхает, смотрит взглядом «ну нафига тебе это надо?» и отвечает:       — Не везет мне с этим. Поэтому предпочитаю не начинать.       — С этим — это с отношениями?       — Да.       — А конкретнее?       — Люди не оправдывают моих ожиданий.       — А чего ты от них ждешь?       — Ты так спрашиваешь, будто так просто в двух словах сказать!       — А чего сложного? Я вот жду от людей взаимности. Если ее нет — нафиг такие отношения.       Неприятное подозрение накрывает Тэхёна, резко возникает желание позвонить Чимину и сказать, что он засранец, что не имеет права так поступать, тем более что Тэхён поделился с ним сокровенным, которое нехрен всяким Чонгукам разбазаривать. Глаза сверлят соседа, зубы кусают нижнюю губу, Чонгук видит, как часто дышит Тэхён, и задает самый популярный вопрос этого вечера:       — Ты чего?       — Ничего. Бабка-сводница, говоришь?       Минута у Чонгука уходит на раздумья, он хмурит брови, смотрит внимательно и наконец понимает.       — То есть ты тоже хочешь взаимности.       — Как неожиданно, правда?       — Чимин мне ничего о тебе не говорил, если ты об этом.       — Неужели?       — Он вообще не говорил о тебе. Как ты мог заметить, я только сегодня узнал, что вы знакомы.       — Очень уж подозрительные совпадения.       — Я не имею права любить то же, что и ты?       — Имеешь.       — Тогда в чём проблема?       — Проблема в том, что я разучился доверять.       — Печально. И давно разучился?       — Уже четыре года.       — Воу. Что ж за говнюки тебе попадались?       — Не смешно.       — Конечно не смешно. Что смешного в одиночестве?       — Зато без разочарований.       Чонгук на время замолкает, пьет чай, позвякивая ложкой, и задумчиво смотрит в никуда.       — Пойдем вместе.       — Куда?       — Ну куда ты там собирался.       — Просто пройтись.       — Вот я тоже хочу.       Улицы темные. Желтые фонари мерцают за шуршащей листвой, в парке особенно сильно. Там больше всего деревьев. Чонгук идет молча рядом, смотрит в небо, держа руки в карманах, и отблески света в его глазах делают его еще красивее. Тэхён подсматривает втихаря и клянет себя за это.       Это опасно, играть в эту игру. Если только ты не готов к новой тоске.       — О чём ты думаешь, глядя на меня? — спрашивает Чонгук, не отрывая глаз от высоты. Тэхён тушуется и резко отворачивается.       — Ни о чём…       — Ты вот говоришь о взаимности. Я с тобой честен.       — А я не обещал тебе взаимность.       — А разве для нее обязательно нужны отношения?       Тэхёну будто новую заповедь открыли вдруг. Эй, дружище, я тебе доверяю, даже если я тебе никто. Просто потому, что ты мне нравишься.       — Ты ломаешь мне систему, Чонгук.       — Это хорошо, — улыбается. — Может, тебе станет проще жить.       — Это не изменит того, что отношения не оправдывают себя.       — Но это ведь не значит, что нужно перестать пытаться.       — Так проще.       — Правда? — Чонгук останавливается, притягивает Тэхёна к себе, прижимается щекой к щеке и шепчет в ухо: — А сейчас?       Тэхён офигевает от поворота событий, впитывает накатившие на него запах, тепло и силу обнимающего его парня, и не знает, что ответить.       — Пытаешься меня удивить своей смелостью?       — Не-а. Мне просто кажется, что тебе жутко не хватает обнимашек, — отвечает Чонгук и отпускает его. Всё тот же добрый взгляд продолжает заставлять Тэхёна верить. Но Тэхён уже не раз на подобное велся. Уже не раз.       — Я попробую тебе обьяснить. Да, ты мне нравишься. Да, я хотел бы большего. Живем вместе, оба геи, здорово, как удачно, Чимин будет визжать от радости за нас, всё это здорово, но…       — Но ты боишься, что я не оправдаю твоих ожиданий.       — Да.       — Ну так давай не будем встречаться, — Чонгук улыбается так, будто доказал теорему у доски, и разводит руками а-ля «видишь, всё просто».       — Не понял?       — Ну, решим, что не будем этого делать, и будем жить спокойно дальше.       — Не-е, это тоже не канает.       — Почему?       — Постоянно будут какие-то моменты, двойные смыслы в словах, неудобняк, всё это будет бесить.       — А ты в такие моменты просто делай, что хочется, и не парься.       — Не понял.       — Ну, если я тебе нравлюсь, логично предположить, что возникают мысли… ну-у, например, поцеловать.       — Эй!       — Просто берешь — и целуешь.       — Как у тебя всё просто!       — А что сложного? Зачем вообще усложнять?       — Да это бред какой-то!       — Кто сказал? Это касается только нас двоих. Что хотим, то и делаем.       — А если ты не будешь хотеть того, что я сделаю?       — Ты мне тоже нравишься, поэтому вряд ли такое найдется.       — А вдруг я извращенец?       Чонгук выгибает бровь, смотрит взглядом «да что ты?», потом наклоняется к тэхёнову уху и заговорщическим шепотом произносит:       — Я сильнее тебя. Что ты можешь мне сделать? — отстраняется и издевательски лыбится.       Тэхёну подпекает от такой наглости.       — О, мне хочется сейчас кое-чего, Мистер Мускул.       — Чего?       — Двинуть тебе.       Чонгук смеется. Тэхён ждет какой-нибудь плоской пошлятины вроде «ну ладно, отшлепай мою попку, извращенец», но тот опять не оправдывает нехороших ожиданий. Ломает все надежды, что даст повод разочароваться, и искренне так спрашивает:       — Это правда то, что ты хочешь сделать?       — Да! — зло выплевывает Тэхён, разворачивается и идет обратно, разбавляя растерянность быстрыми шагами, будто пытаясь убежать от этого странного диалога, странного парня и, чёрт возьми, еще более странного желания согласиться на его предложение.       Чонгук не пытается догонять, позволяет уйти, возвращается домой позже Тэхёна минут на двадцать, будто специально дав ему время улечься спать, надежно спрятавшись от неудобняка в своей комнате.       В квартире причины неудобняка, ага.       Дня три Тэхён активно игнорит соседа. Так активно, что игнорит даже встречный игнор, не переставая при этом накручивать себя, мол, чонгуков игнор напускной, и на самом деле тот решил взять его, Тэхёна, измором, хитрый наглый гад, точно что-то задумал. Но даже если сосед что-то и задумал, почему-то не спешит это претворять в жизнь, и поэтому на исходе недели Тэхён решает, что Чонгук проверяет его выдержку и сделает ход конем, как только квартиранта закоротит от напряжения, и он взорвется. Даже Чимин не пристает с расспросами в духе «чекактамдела?» и намеками «подружились ли голубки», и еще больше вселяет уверенность в том, что руку к этому тоже приложил Чонгук. В конце концов подозрительное бездействие потенциального захватчика допекло издергавшуюся недожертву, и выливается это в очень громкий и неожиданный выпад.       — Да сколько, блин, можно уже!       Чонгук, в этот момент прихлебывавший на пробу супчик из кастрюльки на плите, чуть не распробовал, из какого сплава ложка, но она, видимо, решила пощадить его зубы и булькнула в суп, обдав горячими каплями.       — Ты о чём? — спросил он в ответ у грозно стоящего в дверях кухни Тэхёна.       — Ты знаешь, о чём!       — Не-а.       — Да-а!       Чонгук смотрит на него, как на буйнопомешанного, сочувствующе, но с осторожностью, вдруг за ногу укусит. И Тэхёну почему-то начинает казаться, что он помешанный и есть, напридумывал себе хрени, а сосед, может, и правда просто оставил его в покое. Тэхён открывает рот, как рыба, что-то пытается выдать, но ничего не выдается, все пять минут назад казавшиеся неоспоримыми доводы теперь какие-то неубедительные, глупые, и всё, что он придумывает — резко свалить к себе, сделав вид, что ничего не произошло. Но только что закрытая за ним дверь комнаты открывается, и Чонгук, с выражением лица психотерапевта, обходящего тяжелых пациентов, говорит:       — Не-а, вот недосказа я точно не выношу.       — В смысле?       — В смысле, я предложил тебе вариант, ты его отверг, окей, живем как прежде, но раз ты сейчас за что-то на меня наехал, я хочу знать, за что.       — Просто так. Скучно стало.       — Просто так даже мухи не сношаются.       — Вот именно! А ты мне предлагал просто так целоваться!       — Ну хочешь, давай целоваться не просто так.       — Меня от твоего «просто» уже тошнит!       Чонгук теперь смотрит с выражением лица «кажется, надо усилить дозу успокоительного», смотрит, смотрит…       — Знаешь, я всегда был готов к тому, что в отношениях не бывает без скандалов, но чтобы скандалы без отношений…       Тэхён заливается красным, понимая, как метко Чонгук всё описал, насколько прав, и насколько сильно он, Тэхён, тупанул. А потому прячет глаза рукой и тяжело вздыхает.       — Забудь.       — Я уже раз забыл. А ты себе что-то напридумывал.       — Ладно, признаю, напридумывал, доволен? А теперь забудь.       Чонгук закатывает глаза, мотает головой и уходит. Тэхён видит за незакрытой дверью в коридоре большую спортивную сумку, явно полную, и до него вдруг доходит, что она там лежит со вчерашнего вечера. Потом слышит, как у Чонгука звонит телефон, и тот кому-то в трубку говорит, что поезд в восемь, да, теплое взял, да, деньги есть, и да, мам, всё нормально.       В семь вечера Чонгук просовывается в комнату Тэхёна, сообщает, что «вернусь через неделю, не балуйся тут, и парней не води, а то ревновать буду».       — Ты, блин, издеваешься?       — Нет, я правда буду ревновать, — и исчезает.       Тэхён вылетает в коридор, пыхтит, как пароварка, набрасывается на обувающегося Чонгука и лупит по плечам, по спине, перемежая это воплями «скотина», «гад» и «сволочь». Чонгук невозмутимо заканчивает со шнурками, встает, ждет, пока удары прекратятся, и говорит:       — Ну вот, свое желание ты исполнил. Теперь моя очередь.       — Что? — только и успевает спросить перед тем, как его ловят и целуют. В голову как будто насовали ваты, ноги сделали из нее же. Губы у Чонгука вкусные очень, и очень сильные руки, что хорошо, потому что, если бы не держали, Тэхён бы поплыл.       Поцелуй длится целую вечность, и даже не фигурально, а реально долго, Чонгук с явным удовольствием смакует и углубляется, особенно когда Тэхён капитулирует и отвечает, снова сдавшись на милость вечного «гори оно всё, мне нравится». А когда вечность заканчивается, Тэхёна крепко обнимают и гладят по голове.       — Классно… — говорит в ухо севший от возбуждения голос. — Ты классный. Подожди меня, ладно? Я хочу сделать тебе еще приятнее.       Глаза такие омуты, такие чёртовы, что Тэхён хочет, чтобы дверь заросла бетоном и никуда Чонгука не выпустила ни на какой поезд, чтобы Чонгук остался тут, такой теплый и делающий это самое «приятно». Но гадкая дверь зарастать не собирается, а только открывается и закрывается, оставляя Тэхёна одного, возбужденного и осознавшего, что сдается он окончательно, и Чонгуку, который вернется через неделю, сопротивляться больше не сможет. Не захочет.       Уже через пять минут накрывает тоска. Знакомое противное чувство, что бросили, оставили, ушли куда-то без него. Тэхён это чувство ненавидит, и свою оголенную ревность тоже, она постоянно мешает спокойно жить, вот как сейчас, когда парня еще даже, по сути, нет, а он его уже ревнует.       Через два дня начинает казаться, что Чонгука в этой квартире никогда не было. И пусть вещи в шкафу висят, куртка в коридоре, которую Тэхён периодически снимает и прижимает к себе, принюхиваясь. Запах есть, а Чонгука — нет.       Утром пятого дня Тэхён боится, что не дождется. Он не умеет так долго ждать, это перебор, он никогда никого не ждал больше трех дней, считал это разумным сроком, после которого можно смело решать, что ты не нужен тому, кого ждешь, и валить по своим делам.       Дел никаких не находится, как назло, точнее, они как бы есть, но лень. Та самая апатия, когда тебе нужно конкретное что-то, от тебя ничего не зависит, а другим заниматься просто невыносимо, пока эта бесячая ситуация не прекратится. Тэхён лежит, пялится в потолок и чувствует физически, как плывет время. Не медленно, не быстро, как ему положено. Где-то там мифический Чонгук топчет спортзалы кроссовками, потеет, ходит в душ, чай, наверное, пьет. Всегда же чай литрами хлебает. А Тэхён лежит тут, выдумывает его, и сам себе не верит. А вдруг не вернется? Привиделся, понаобещал всякого и исчез, как все очередные надежды Тэхёна на счастье.       — Ты похож на шизика, хён, — Чимин сёрбает неизменную жидкость из неизменного стакана с трубочкой, смотрит с прищуром, и, кажется, уже раза три спрашивал, какая пара следующая. Тэхён не без труда выплывает из вязкого транса, наводит резкость и открывает рот, чтобы что-то сказать, но забывает, пока открывает, что. — Да вернется он завтра, отвисни.       Будто вырезает Чонгука из тэхёновых иллюзий, делает его из плоского объемным, настоящим, тем, кто и правда поцеловал на прощание. Транс отпускает, жизнь снова набирает звуки и запахи, Тэхён моргает, набирает воздуха и тут же им давится, потому что только что оживленный Чонгук с сумкой на плече вырисовывается из-за Чимина. Тэхён точно помнит, что этой ссадины на щеке у Чонгука не было, а вот что отвечают на «привет» — не помнит. Чимин хихикает, куда-то сваливает, как самая продуманная в мире бабка-сводница, Чонгук снова что-то говорит, Тэхён моргает, как заглючивший экран.       — Я раньше приехал, не мог удержаться и не заскочить. Как дела?       — Как дела…       — Ты норм?       — Не-а, кажется…       Чонгук смеется. Телефон у него пиликает, он читает что-то, делает лицо «ах, вот оно что», тэхёновы процессоры осиливают обработку данных настолько, чтобы поставить заметку «всё-таки вломить Чимину люлей».       — Ну, до вечера?       Издевается, гад. Узнал, что его дико ждали, и еще оттягивает, наслаждается.       — Не беси меня… — Тэхён чувствует, как реальный Чонгук возвращает к реальности заторможенную жизнь, а с ней и горячность, которую провоцируют такие стёбщики, ага.       — Прости. Потерпи еще немного.       Вот же гад. Вроде понял и пытается смягчить, но опять же стебёт, мол, я в курсе, как ты ждал, ха-ха. Тэхёну тут же хочется домой вечером не приходить, что он и делает, шляясь по вечернему городу, благо тепло, светло, и мухи не кусают, ибо осень уже. Только долго шляться не пришлось, уже через полчаса после того, как он должен был быть дома, приходит сообщение:       — Ты где? Договорились же до вечера.       Тэхён охреневает в средней степени тяжести и проглатывает сердце обратно из горла.       — Я тебе номер не давал.       — Это не значит, что его нет в природе.       — Передай Чимину, он точно получит.       — Мне нужно было, я нашел. Чимин ни при чём.       — Зачем тебе нужно?       — Я же жду тебя. Целую неделю почти!       — Это я тебя неделю жду, пока ты где-то шляешься!       — Сильно?       Тэхён замирает с гневно занесенными над клавиатурой пальцами, и понимает, что прокололся. Развели, как маленького, еще и подпись требуют.       — Да иди ты!       — Приду. Если скажешь, где ты.       — Не скажу!       — Тогда мне понадобится чуть больше времени…              — ?       — Чтобы найти тебя.       — Вперед.       Тэхён тоже не пальцем деланый, ага. Только на столе лежит записка, которая ломает всю гаденькую радость от того, что он Чонгука перехитрил.       «Если ты придешь раньше, чем я тебя найду — позвони, ладно?»       Ну вот как теперь злорадно ужинать, оставив его бегать по улицам?       Одного.       Он ищет Тэхёна.       Правда ищет. Вот прям пошел и ищет. И ждет…       Тэхён не умеет быть сволочью. Просто потому, что обижать чужие искренние порывы — подло, он именно из-за таких обид все отношения рвал. Поэтому — зеленая трубка, сердце в горле, алло.       Чонгук приходит через время, достаточное, чтобы добраться пешком от парка, Тэхён умиляется такой наивности, но уважает попытку. Молчит и ждет, хотя сам прекрасно, получше Чонгука знает, что нужно делать, когда скучали, когда непонятно ничего, когда за первым шагом то ли ступенька, то ли пропасть. Чонгук, ну надо же, мнется, не решается, а казалось, мачо такой. Тэхён уже открывает рот, чтобы шуткануть для разрядки, но вдруг…       — Я не знаю, чего тебе хочется. Обычно угадываю, а ты какой-то непонятный, — и смотрит виновато. — Чего тебе хочется, хён?       — Еще раз назовешь меня хёном, запишу в братья по крови. Со всеми вытекающими.       — А как?       — У меня имя есть, — Тэхён понимает, что со стороны его манера разговора выглядит злой, но ничего не может с собой поделать.       — Окей. Я просто хотел дать понять, что тебе виднее.       — Кажется, кто-то предлагал не париться, а просто делать, что хочется.       — Да, но мы выяснили, что это без проблем с моей стороны. А как с твоей?       — Намекаешь на то, что нужно тебя бояться?       — А ты будешь?       — Да иди ты!       Тэхён разворачивается и гневно удаляется, но Чонгук то ли мысли читает, то ли нереальный реально — точно знает, что нужно следом рвануть.       — Ну не уходи! Почему ты всё время уходишь куда-то?       — Я всегда ухожу, если мне что-то не нравится.       — Я тебе уже не нравлюсь?       — Да не ты! Я не об этом!       — Но уходишь-то ты от меня…       Чонгук открывает Тэхёну целые вселенные своими откровениями, их все можно собрать в одну такую себе библию и назвать одним словом — «Просто».       Просто скажи, что хочешь. Делай, что хочется — просто. Не уходи от кого-то, если этот кто-то тебе нравится. Даже если при этом не нравится маленькое что-нибудь.       Просто.       Тэхён долго-долго смотрит в честные глаза, но всё равно не решается протянуть руку, поэтому просто закрывает ею глаза и тяжело вздыхает. Если сейчас Чонгук не поймает момент, то всё грустно закончится, не начавшись.       Теплая рука ложится на затылок, вторая притягивает тело к телу, и тихий вздох-получмок над ухом — самое идеальное, что могло сейчас произойти. Не открывая глаз, будто боясь снова окаменеть, Тэхён наощупь находит плечи, шею, разум яростно сигналит красным, сирена орет «критическая опасность выхода из зоны комфорта!!!», виу-виу там, но поздно.       Чонгук пахнет выпечкой, терпким дезодорантом и чем-то еще чонгуковским, всегда неуловимо присутствующим, названия чему Тэхён в жизни не придумает, но это очень похоже на то, как описывают что-то «родное», вызывающее волну тепла и уюта, а еще желание беречь.       — Береги меня, Чонгук… Умоляю… — тут же паникует Тэхён от этих мыслей. — Я поломанный и склеенный кое-как.       Чонгук прижимает крепче, становится еще на тысячную долю роднее, и обещает. Тэхён верит, в который раз в своей жизни, и знакомое ощущение — будто ныряешь в прохладный океан со скалы — накрывает с головой.       Чонгук шалеет от вдруг переменившегося Тэхёна, будто что-то для себя решившего, не понимает, как его переместили в пространстве до комнаты, падает, как в вату, на постель, и даже не успевает рассматривать всё, что делают эти руки с изящными длинными пальцами, не понимает, как оказывается раздетым и беззащитным, в то время как по всему телу разгораются очаги приятных ощущений.       Кожа в мурашках, очень странных, будто ледяные снежинки со своими холодными лучами носятся по раскаленному телу, их гоняет влажный язык, растапливает, тает сам Чонгук, заглядывает в глаза, пытается поймать взгляд, а когда ловит — понимает, что это не тот Тэхён, который поселился у него недавно. Этот Тэхён — космический какой-то, в глазах по черной дыре в каждом, Чонгука затягивает, обволакивает, он пытается на излете сообщить, что, на самом деле, еще ни разу ни с кем, он для вида просто выделывался, но тот, кажется, не слушает его, набирая скорость. Только где-то на границе Вселенной, кажется, звучит тихое «Так даже лучше, малыш», и больше никогда уже Чонгук не проснется прежним. Он познает такие чудные глубины миров, куда, скорее всего, никто еще не заглядывал, потому что дорогу туда, Чонгук уверен, только Тэхён знает, а Тэхён — его, первый и бездонный, а значит, Чонгук будет его очень беречь.       Это же так просто.