колыбельная для солнца

      Инсомния этим утром сияла яркими солнечными бликами: из окон дворца было хорошо видно, как свет играл меж башнями рабочих районов и исчезал в жилых кварталах, как сверкало синее море. Сам дворец словно бы ожил — коридоры воссияли серебром и золотом, серой белизной, солнечные лучи прорезали их узкими полосами и причудливыми узорами оконных витражей. Возможно, солнце тоже было древним богом и обладало своеобразной магией жизни, которая, казалось, пропитала все вокруг.       Ноктис испытывал неожиданный восторг. Что-то кипело в нем с тех самых пор, как он открыл глаза этим утром, будто бы какое-то осознание нашло на него и появились силы, которые он не ощущал ранее. Это состояние было столь несвойственно ему, обыкновенно сдержанному и молчаливому, что озадачивало всех вокруг.       Сначала Игнис, явившийся к нему с утра пораньше дабы объявить список обязанностей на день, не сумел скрыть удивления оттого, что принц, обычно еще спящий в самые ранние часы и сворачивающийся в одеяло при малейшем звуке голоса, вопреки обыкновению своему мало того, что находился в бодром состоянии, так еще и решительно отказался выполнять возложенные на него обязанности. Игниса это ввело в ступор; не оттого, что принц отказался исполнять волю отца — это для него было в пределах нормы, — но оттого, с каким видом Ноктис об этом заявил: он улыбался, был в благодушном настроении и выглядел как человек, уже составивший календарь на ближайшие несколько лет жизни, то есть вполне уверенным в себе и в своих возможностях, а также полным стремления свершить запланированные начинания. И так сразу сложно было сказать, к лучшему были эти изменения или нет; воодушевленный Ноктис казался более непредсказуемым, чем тоскливо-молчаливый Ноктис.       В приподнятом своем состоянии Ноктис отправился сразу же к отцу. У Региса, казалось, волосы поседели еще больше от того, каким его сын казался радостным. Он едва мог подобрать слова, чтобы ответить этому пылкому юноше.       — Я еду на рыбалку, отец, — поделился планами Ноктис, однако слова его благодаря тону произвели эффект скорее неоспоримого приказа, нежели полуутверждения-полупросьбы, с каким обычно он являлся к отцу.       Регис едва успел кивнуть, прежде чем услышал:       — Меня не будет до следующего утра. Мы будем кататься на лодке и хотим заночевать на берегу. Можешь сегодня оставить Игниса в Совете, нам не нужна нянька. И остальных тоже оставь во дворце, мне надоело постоянно оглядываться за спину.       — Мы?.. — приподнял бровь Регис.       — Я и Промпто, — просиял Ноктис.       В сердце у короля поселилось сомнение, лицо его помрачнело. Однако глаза сына не блестели таким весельем уже очень, очень давно, и Регис боялся, что когда-нибудь забудет его таким. Счастливым. Поэтому пусть веселится с этим мальчишкой.       — Не натвори глупостей, — сказал он Ноктису, и тот благодарно поклонился, едва не ткнувшись носом в колени.       После его ухода челюсть стоящего рядом Кляруса пришлось поднимать едва ли не с пола. Судя по всему, он был серьезно напуган, так, как не был напуган еще со времен молодости.       — В принца вселился демон, — заявил он.       «Да уж, демон, — подумал Регис. — Светловолосый голубоглазый демон».       Ноктис тем временем обокрал королевскую кухню, вспугнул нескольких кухарок так, что те визжали и хватались за передники, и заодно обчистил полку Гладиолуса с заварной лапшой. Гладио и так метелил его деревянным мечом, теперь хотя бы было за что.       С огромной сумкой он пешком отправился к месту встречи. Игнис настоятельно рекомендовал ему взять машину или хотя бы воспользоваться велосипедом, однако Ноктис отверг все предложения. Ради разнообразия он сказал Игнису, когда они остановились посреди дворцовой лестницы:       — Со мной все будет хорошо.       Однако когда фигура его скрылась за воротами, Игнис пробормотал:       — Ничего не будет хорошо, ибо мир, похоже, двинулся с места.       Они заранее отметили место, где встретятся: высокий камень на берегу, который Ноктис расколол, когда случайно перестарался с чарами молнии. Это было давно, полтора года назад, однако камень все еще величаво громоздился посреди песка, словно разъеденная временем статуя, криво поделенная надвое, заросшая зеленым мхом с цветами на верхушке, бережной плесенью и липкими водорослями у самого подножия.       Ноктис увидел его первым. Промпто сидел у кромки воды и фотографировал волнистую вуаль облаков. Его вещи лежали рядом, сложенные в большую кучу, и трудно было представить, как он тащил эти тяжелые сумки к пляжу от самого дома.       Ветер с моря дул холодный, пронизывающий, он трепал очередную чересчур большую майку Промпто и ерошил светлые волосы, поблескивающие бледным золотом в ярких лучах рассвета. Когда он обернулся, голубые глаза вспыхнули на солнце.       У Ноктиса перехватило дыхание. Его бурная радость мигом утихла, сменившись каким-то скромным умиротворением, будто он наконец оказался там, где должен был. Они начали планировать этот отдых еще несколько месяцев назад, обсуждали его по смс и электронными письмами и встретились теперь впервые за долгое время. Никто во дворце не любил Промпто и не любил то, что Ноктис водил с ним дружбу. При дворе его не жаловали, смотрели косо и снисходительно, как на балагура и временного друга, после которого принц обязательно поумнеет и заведет себе компанию, достойную отпрыска древнейшего рода. При одном упоминании Промпто лицо отца каменело, а в голос проникал такой холод, какой не сравнился бы ни с одними чарами льда. Игнис устало вздыхал всякий раз, когда Промпто — конечно же, специально — разбивал что-нибудь во дворце, вроде вазы, якобы ровесницы самого Сомнуса, или картины эпохи темной чумы в раме из золотого стекла.       Промпто улыбнулся ему и вскинул руку.       — Нокт, — сказал он.       И мир, по мнению Игниса, сдвинувшийся с места, вновь встал так, как должен был.                     Они долго гуляли по берегу, делясь новостями из мира. Промпто рассказывал, как обстоят дела в школе, что говорят люди, пересказывал забавные шутки и ситуации. Долго ныл о том, что, несмотря на высокую степень пришибленности одноклассников, без Ноктиса все было скучно и ощущалось совсем не так.       — Когда тебя нет, меня постоянно гоняют на дежурства или помогать в клубы. Королевскую-то задницу не заставят заниматься такими глупостями.       — Тебе лучше не знать, что заставляют делать королевскую задницу, — отвечал Ноктис и с удовольствием рассказывал, как тяжело давалась в последнее время жизнь во дворце.       Принц не имел права на личную жизнь. Как и король, прежде всего он был личностью общественной и полностью принадлежащей государству, и только потом — самому себе. Он никогда не был один. Не имел права покидать дворец без сопровождения. Обязан был учиться и всесторонне развиваться. И некуда было деться от унизительных слов Игниса, когда магия внезапно выходила из-под контроля и иссякала, и некуда было спрятаться от постоянных тычков Гладио, заявляющего, что принц-слабак не нужен ни одному королевству. Не сбежать было от завтраков, обедов и ужинов в одиночестве или с отцом, что неуместно пытался завязать разговор, и от чувства, что они чужие друг другу, тоже было не скрыться.       Промпто мычал задумчиво в ответ и говорил: «Когда ты станешь королем, я буду твоей первой глефой. Придется терпеть неловкие шутки в зале Совета».       — Для этого тебе придется стать сильнее меня, — насмешливо отвечал Ноктис.       Они дрались на песке, всерьез раздавая друг другу тумаки, и окунали друг друга в зеленые прибрежные воды, а потом выходили, оба мокрые, и высыхали на солнце, пихая друг друга локтями. Тишина между ними таяла, как мороженое на солнце.       Затем они сняли лодку и поехали в море. Ноктис перебирал свою коллекцию приманок и показывал чудеса рыбной травли. Промпто снимал это на камеру и активно комментировал, пропуская изредка в речь изысканные выражения, собранные в темных кварталах Инсомнии.       — Если бы в бою можно было пользоваться удочкой, ты обязательно бы надрал Гладиолусу зад, — заявил Промпто.       — Скажи спасибо, что он этого не слышит.       Пока Ноктис рыбачил, Промпто напевал какую-то рыбацкую песенку, болтая ногами в воде.       Перед обедом они развели костер с помощью магии и пожарили рыбу. Ноктис достал из сумки салат-приправу, и все это они запили каким-то горьким газированным напитком, который достал Промпто. После, когда еда в желудке утихла, они устроили спарринг.       Ноктис мечтал стать сильнее, Промпто мечтал соответствовать ему. Они оба стремились к совершенствованию и честно признавались в этом, когда били друг друга до кровавых синяков и хватались за оружие. Бои были частью их дружбы столько же, сколько рыбалка, и ночевка под звездами, и склеивание альбомов для фотографий, и гулянки по злачным местам, и школьные шутки. У них были общие мечты об общем будущем, и они становились сильнее ради того, чтобы воплотить их.       К вечеру, когда небо на востоке начало чернеть и покрываться звездами-предками, они доели рыбу и съели по пачке заварной лапши. Шорты Промпто промокли из-за того, что он полез в воду по пояс фотографировать закат, и у обоих опухли ступни после прогулки по скользким, заросшим плесенью камням на юге пляжа. На север они не ходили: там находился пирс, по пути встречалось много людей, которые обязательно подошли бы поздороваться с принцем.       Палатка была расставлена на случай дождя, однако они решили ночевать в спальниках под открытым небом. Ноктис дремал под тихое бормотание Промпто, что смотрел фотографии, лежа у него на бедре.       — Ноктис! — вдруг вскричал он, вскакивая. — Смотри.       — Опять селфи?       — Трудно поверить, но лучше. Глаза открой, эй!       Ноктис недовольно разлепил веки и уставился в экран фотоаппарата, сунутого Промпто едва ли не под нос. Где-то в груди затрепетало. На фотографии был он, Ноктис, сидящий на носу лодки с солнечным нимбом над головой.       — Я не ожидал от себя такого мастерства, — важно заявил Промпто.       — Да, я тоже от тебя такого не ожидал.       Промпто возмущенно пнул его, они снова подрались. Бой закончился, когда Промпто заявил, что ему в трусы попал песок, и пошел в ближайшую тень вытряхивать собранное. Перед сном они лежали друг напротив друга, и Ноктис читал стихотворение о солнце, которое прочитал в поэме, написанной тысячу лет назад. Промпто завороженно слушал, и его голубые глаза блестели в свете огня. Он был белокожим, светловолосым, ярким; его тонкие губы подрагивали от улыбки, ресницы казались желтыми, как листья подсолнухов.       — Красиво, — выдохнул Промпто, улыбаясь.       — Да, — согласился Ноктис, думая совсем не о поэме.       Проснулись они в обнимку, с переплетенными ногами. Промпто ронял слюни на его футболку.