Невеста без головы

Мафиози не были людьми, Ламбо знал это совершенно точно. Они были чудовищами в людской обертке, существами-с-дырой-вместо-сердца, а люди, как известно, без сердца не могут. Умирают. Почему другие не замечают эти зияющие в груди дыры с неровными краями и висящими кусками мяса, Ламбо не знал, но таких он боялся, шарахаясь от их протянутых рук и улыбок при совершенно пустых глазах. Поэтому, когда его отправили к будущей новой донне Вонгола, он не очень обрадовался, осознав, что ему придется очень тесно общаться с одной из таких нелюдей. А еще там был Реборн. Разум взрослого, помещенный в куклу ребенка, которого Ламбо пытался взорвать чисто из любопытства — хотелось узнать, если внутри него шестеренки, как в других заводных игрушках. Но Реборн уворачивался, чем только подогревал интерес маленького исследователя. Его присутствие примирило Ламбо с тем, что ему придется общаться с существом-без-сердца. Но вместо ожидаемого чудовища его встретила Тсуна. Пай-девочка в легких сарафанах, тихая, невыразительная, удобная для всех, читающая романтическую мангу и мечтающая о семье и детях — точная копия её матери и других домохозяек Намимори, хихикающих в ладошку и мечтающая о прекрасном принце, как и положено всем тихим и невыразительным пай-девочкам. Но вместо принца пришел Реборн. И вот, постепенно, Тсунаеши загоралась, становилась яркой и громкой — на смену хихиканью пришел смех, открытый, переливчатый, смех человека, который занимает место в пространстве и не боится помешать другим, легкие сарафанчики сами собой заменились на удобную одежду, не стесняющую движений, а мечты о семье и принце — крепкая команда и тайные мечты о том, что бы её наконец оставили в покое. Но её не оставляли, поддерживая и толкая вперед и Тсунаеши расцветала, расправляла свои огненные крылья и училась, училась уважать себя, училась понимать других, училась всем своим сердцем. А сердце, как убедился Ламбо, у Тсунаеши было просто огромное, вмещавшее в себя столько нерастраченной доброты и заботы, что Ламбо не мог понять, как все эти чувства умещаются в такой маленькой и хрупкой девочке. Наверное, поэтому он особенно сильно боялся, что Глупая Тсуна лишится этого и станет такой, какими становились остальные, связавшие свою жизнь с мафией. Поэтому, когда она впервые отправлялась на миссию, или как там это дело называлось, Ламбо вцепился ей в штаны и начал умолять её не ходить. Пусть лучше Глупая Тсуна поиграет с ним или займется чем-нибудь другим, чем-нибудь безопасным. Реборн, все больше раздражаясь, приказал ему заткнуться и не ныть, и мальчику пришлось подчиниться. Тогда он впервые разозлился на И-пин, не помогавшей ему удержать Тсуну, а стоявшей в стороне и глядевшей на неё своими печальными глазами. На все его вопросы она лишь отвечала — «чему быть, того не миновать» и складывала руки в странном молитвенном жесте, словно она уже заранее сдалась. Ламбо не разговаривал с ней целую неделю, но что он мог сделать? Так что, когда Тсуна вернулась домой, уставшая и грязная как черт, наконец вернулась домой, он не побежал к ней, что бы обнять, а замер на нижней ступеньке лестницы, боясь узнать, что же произошло с Глупышкой Тсу-тян, потом медленно подошел к ней, удивляясь, почему же она его не позвала. Подошел — и замер, осознавая. Нет, сердце Тсуны было на месте, и, приложив ухо к её груди, Ламбо смог услышать его биение, но, взглянув даже во второй раз в девичье лицо, он все равно невольно содрогнулся, и ткнулся лицом в её грудь, что бы не видеть этого ужаса, осознавая, почему же она не окликнула его — рот Тсунаеши был зашит толстыми нитками, проходящих сквозь кожу, грубо рвущими плоть. Очевидно, что Тсуне было больно, и, когда она забывалась и пыталась что-то сказать, раны открывались и по её подбородку текла кровь, которую она рефлекторно вытирала, впрочем, не обращая на это особого внимания. Ламбо было страшно, но он решил, что это — ничего, ведь её большое доброе сердце на месте. А Ламбо будет Тсуне теперь всегда помогать и никогда больше не будет просить сказку, что бы не причинить ей лишнюю боль. Так что он лишь иногда, когда становилось совсем плохо, тихонько подползал к ней и клал её руку себе на голову. Она всегда улыбалась порванными в мясо губами и даже пыталась что-то мурлыкать, несмотря ни на что не теряя надежды. Ламбо надеялся, что он привыкнет к этому. И ведь привык, практически перестав обращать на это внимание и не задавая вопросов. И только обидно было, когда на вопрос Реборна — «Хочешь ли ты стать новой десятой?» — она не смогла выдавить из себя ни звука, а Реборн принял её молчание за знак согласия и короновал её практически без его ведома. Ламбо пообещал себе, что он поймает эту куклу со взрослым разумом живьем и расчленит его без анестезии. Но милая, добрая Тсу-тян стала новым боссом и теперь уже ничего не поделаешь. И Ламбо с испугом начал ждать того дня, когда она станет существом-без-сердца, как и положено настоящему мафиози. Но такой она не стала даже после первой «маленькой войны» между двумя группировками. Зато она потеряла кое-что другое, и в этот раз Ламбо сразу понял, что именно. Зрячие люди не опираются на стену в попытках нащупать дверь, зрячие не щупают его лицо холодными пальцами в попытке хоть так почувствовать человека, и, конечно, зрячие не имеют черные бездонные провалы вместо глаз, и из их глаз не течет кровь заместо слёз. И вновь никто не обращал внимание на Тсуну, только теперь Ламбо понимал — почему. Остальные хранители давно уже стали настоящими мафиози, как-никак. Дольше всех сопротивлялся Реохей, стараясь освещать всех вокруг, но его сердце вырвали вместе с его любимой сестрой, убитой, несмотря на все попытки спрятать её. Тогда Реохей стал настоящим мафиози и, вместе с тем, потух, и Тсуне приходилось освещать всех в одиночестве, успокаивая всех и даря всем уют, несмотря на свое плачевное положение. И даже сейчас она старалась успокоить Ламбо, слепо щурясь и пытаясь разглядеть его лицо, пытаясь нащупать его. Ламбо положил руку Тсунаеши себе на голову, и она улыбнулась, вновь забыв о нитях на лице. Ламбо улыбнулся в ответ, чувствую свою бесполезность и с тех пор не отходил от неё ни на шаг, помогая с передвижением и с документами. Остальные хранители злились на него за то, что он путается у них под ногами, но на остальных телёнку уже давно было плевать. Он суетился, старался успеть везде, потому что чувствовал, что на этом все не закончится. Чувствовал это еще и мастер Фонг, забравший И-пин в Китай, подальше от грядущей беды. И беда пришла. Тсуне сообщили, что ей нашли жениха, за которого она обязана выйти замуж, в интересах Вонголы, конечно, да родить побыстрее наследника, а самой ей посоветовали выйти на покой и зажить нормальной счастливой жизнью, как она и мечтала когда-то. Тсуна сжалась, всхлипнула, сжалась, попыталась сказать что-то зашитыми губами и, осознав свою никчемность, заплакала. Кровавые слезы текли по её лицу смешиваясь на подбородке с кровью из ран на губах и падали на пол, пачкая новый ковер. Свадьбу назначили на этой неделе и все это время Ламбо не видел Тсунаеши, хоть и караулил у двери в её комнату. Её, в новом красивом и, наверное, невероятно дорогом свадебном платье он увидел уже на церемонии и ужаснулся. У. Тсунаеши. Не. Было. Головы. И на это, разумеется, никто не обращал внимание. Церемонию провели как по нотам, их даже не смутило молчание в качестве ответа на известный вопрос. И, когда жених потянулся за поцелуем, Ламбо зажмурился, не желая видеть, что произойдет дальше, поэтому и пропустил само действие. И понял, что что-то произошло только по крикам. И понял — началось. Безголовая невеста съела жениха. И, судя по всему, не прочь была подзакусить гостями. Началась паника и теленок понял, что ему делать — он выхватил пистолет и выстрелил в Тсуну, всего один раз, зажмурясь, но по повисшей тишине понял, что попал. Стрелял он в Тсуну из чистой жалости, с такими же чувствами отключают смертельно больных от аппарата, не желая продлевать их страдания — Тсуна, ослепшая, оглохшая, ничего не понимающая и не соображающая, все еще имела сердце и все чувствовала. Правда, чувство осталось только одно — боль. Иначе бы она не решилась на это. И он тоже бы не решился. Ламбо открыл один глаз, что бы детально разобраться в том, что произошло и внезапно истерично засмеялся, так, со всхлипами и текущими по лицу слезами. Он понял, что именно сделал. Разве это не иронично? Он так боялся, что Тсуна лишится сердца, а теперь сам вырвал его — на груди девушки, в том меньше, где раньше был этот важный орган, теперь была небольшая, с обугленными краями дыра. В конце-концов, мафиози и не должны иметь сердце, верно?