Цена надежды

      Шото подцепляет палочками лапшу и подносит ко рту Изуку, но тот упорно держит челюсти крепко сжатыми. Тодороки терпеливо ждёт, но когда и через полминуты картина не меняется, с едва слышным вздохом откладывает палочки обратно в миску и негромко произносит:       — Ты должен есть, Мидория. Капельницы не заменят полноценного питания. Твоему организму нужны силы на восстановление, причуда Исцеляющей Девочки истощила твои жизненные ресурсы.       Ответом ему служит упрямая глухая тишина, и Шото приходится приложить усилия, чтобы его голос, взгляд или поза не ожесточились. Каждый раз одно и то же, и Тодороки уже просто по-человечески устал, но он обязан держаться. Ради Изуку.       — Ладно, — мягко сдаётся он и поднимается со стула, потянувшись за миской, чтобы вернуть её обратно в столовую. Полную, как и всегда, его за это уже, кажется, ненавидит местный повар, считая личным оскорблением. Шото не говорит для кого берёт еду. — Я быстро отнесу и сразу вернусь, хорошо? — Разумеется, в ответ снова тишина, но врач настоятельно советовал общаться с пациентом и обязательно спрашивать его согласия на всё. Тодороки иногда начинает казаться, что Мидория против вообще всего — от пребывания в клинике и попыток накормить его до собственного существования. Шото дёргает головой, заставляя себя прогнать эти мысли. Даже если Изуку сам сообщит о том, что хочет закончить всё это, Тодороки продолжит по умолчанию исполнять любые рекомендации врачей для Деку и не оставит веры, что у него — у них — есть будущее.       Шото уже в дверях, когда его догоняет в спину какой-то звук. Он, может, и не обратил бы на него внимания, мало ли сколько звуков в палате с раскрытым окном и пикающим медицинским оборудованием, неотъемлемо подключённом к Изуку даже несмотря на то, что его состояние уже давно стабилизировалось: врачи перестраховываются после абсолютно внезапной и необъяснимой остановки сердца у, казалось бы, шедшего на выписку парня. Тодороки боялся, что это был личный выбор Мидории: он словно отказался бороться дальше, сам его разум отторгнул жизнь, а тело подчинилось воле хозяина. В этом была какая-то ужасная подоплёка, ведь воли у Изуку Мидории действительно всегда хватало на осуществление любой цели, и становилось страшно от того, что сейчас она не направилась на поддержание жизни, и вдвойне страшно за то, не направится ли она на новую попытку сгинуть из этого мира вопреки всем стараниям врачей его спасти.       И вот до Шото доносится некий звук, тихий, на грани слышимости, но это определённо звук родного голоса, и он такой значимый, что буквально взрывает барабанные перепонки:       — …м?       Тодороки разворачивается так резко, что едва не теряет равновесие.       — Что ты сказал? — он подрывается к койке Изуку и падает возле неё на колени. Ему хочется коснуться парня, взять его за руку, но везде лишь искалеченная, израненная, перетянутая бинтами плоть, а вместо рук — тех самых рук, что когда-то спасали жизни, дробили в крошево камни, плавили тело Шото любовью и лаской — жалкие искореженные культяпки. Ни одна операция или причуда не смогли этого исправить. — Изуку… повтори, что ты сказал.       — Зачем… — тихо-тихо и так невероятно болезненно, что Тодороки рвёт душу на части. Десятки вариантов проносятся в его голове: «Зачем повторять? Зачем меня продолжают здесь держать? Зачем мне есть? Зачем мне жить дальше?»       — Зачем чт-       — Зачем ты здесь?       Тодороки дёргается, как от пощёчины. Такого он не ожидал.       — Мидория…       — Отвечай. — Зелёные глаза смотрят жёстко и сурово. Ни единого сходства с той пустотой и потерянностью, что жила в них последние два месяца вплоть до этой минуты.       — Это очевидно. — Шото даже становится легче от того, что ему больше не нужно придерживаться этого умильно-ласкового тона. Да, они пара, но Тодороки не привык сюсюкаться с этим человеком так, словно он немощный старик или ребёнок. Каким бы тот ни представал перед его глазами — уставшим, больным, израненным в мясо, — он никогда не был полностью сломлен. И вот, наконец-то, в нем вновь проявляется что-то, отличное от апатии. Это было лучом надежды, и Шото потянулся за ним. — Я удивлён, что ты вообще спрашиваешь такое.       Тодороки распрямляется и возвращает на тумбочку миску с едой, сует руки в карманы и смотрит на своего парня так, словно тот свалился тут с простудой и давно был готов отправиться домой, но просто филонил.       — Итак. Ты будешь есть, или я всё же-       — Ответь на мой вопрос.       Шото хмурится один в один как сам Мидория и задирает подбородок.       — Я здесь, потому что тебе нужен уход.       — Нет! — так резко и громко, что Тодороки даже вздрагивает. За его спиной слышатся быстрые шаги, и в открытую дверь палаты влетает дежурная медсестра, но Шото жестом показывает, чтобы она не вмешивалась. Окинув беспокойным взглядом пациента и его бессменного сиделку, она испуганно расширяет глаза от грозного вида первого, но всё же покорно пятится и покидает палату под ещё более грозным взглядом второго.       Закрыв за ней дверь и повернувшись обратно к Изуку, Тодороки подтягивает к себе стул и садится на него, оперевшись руками на спинку.       — Какого ответа ты от меня ждешь, Мидория? — спокойно интересуется он.       Изуку кусает губу пару секунд и на одном дыхании выдаёт, сердито, зло, отчаянно:       — Ты должен уйти, Тодороки-кун. Нам нужно расстаться.       — Нет, — всё так же спокойно отвечает Шото и чуть выгибает бровь. — Ещё что-нибудь скажешь или всё же поешь?       — Я не буду есть. И подпишу отказ на реанимацию, — жёстко отвечает Мидория. Последнее режет больнее ножа, и в Тодороки вскипает ответная ярость. Он старается загасить её, и в комнате становится на мгновение жарко, а потом сразу же очень холодно.       — Да ну? — ровно тянет он.       — Да. Рано или поздно у меня снова остановится сердце или ещё что-то произойдёт от истощения, сам говорил, без еды на одних капельницах я…       — Отличный план, — отрезает Шото. Поднимается, пинком отшвыривает стул и берёт миску. — Но я этого не допущу. Сам буду запускать твоё сердце раз за разом, если потребуется. Прости, если обламываю твои мечты получить посмертный памятник наподобие того, что поставили Всемогущему.       Он уже шагает к двери, но в спину прилетает жёсткая больничная подушка. Тодороки оборачивается на подскочившего на койке и дрожащего — от слабости или злости? — Изуку.       — Какого чёрта ты возишься со мной, а?! — В сверкающих зелёных глазах стоят слезы. — Остальные — понятно, это их долг, они врачи! А моя мама просто не способна оставить меня, я её единственный сын, но ты! Ты загубишь себя, если останешься со мной! Посмотри на меня! — Он поднимает перебинтованные кривые руки. Шото знает, что под бинтами кожа, представляющая собой почти единый сплошной шрам, мышцы — точнее то, что от них осталось — и собранные как пазл обломки костей вперемешку с медицинскими штырями и болтами. Мясо-костно-титановый фарш в рубцовой ткани. Мама Изуку не дала своего согласия на ампутацию, когда её сын поступил в реанимацию. — Посмотри! Разве я смогу теперь делать хоть что-то сам, а?! Я даже член свой, чтоб помочиться, не способен придержать! Не способен самостоятельно есть, одеваться, еле могу ходить! Я передам кому-то Один За Всех, хорошо, но что дальше?! Что делать дальше с этой пустой изжёванной оболочкой?! На кой-хер тебе возиться со мной до конца моего жалкого существования?! А тебе придётся возиться, тебе или моей маме, больше некому! Но если её я ещё могу понять, то что здесь делаешь ты?! Уходи! Убирайся! На свете ещё полно людей, которым нужна твоя помощь, спасай их! Зачем тебе оставаться со мной?!       Он замолкает и, громко всхлипывая, утыкается посеревшим лицом в перебинтованные культяпки, пятнышками темнеющие от его слёз.       Тодороки подходит к ссутулившейся рыдающей фигуре.       Вот она, цена за наконец-таки одержанную победу над Все За Одного. Девять поколений боролись за наступление этого момента, а закончил всё конечно же этот воистину Величайший Герой — Деку. Но никто не сказал ему, что делать дальше, если ты даже преемника подготовить не успел, а самому тебе всего 29, и твоя мечта оборвана. Даже Всемогущий пожертвовал не столь многим. В этот момент Шото почти ненавидит почившего кумира за то, что тот когда-то выбрал своим учеником этого зелёноволосого ясноглазого парнишку. Отдавал ли он себе отчёт о том, что буквально готовил того «на убой?». И думал ли об этом сам Деку?       — Я больше тебе не нужен, Изуку? — тихо спрашивает Тодороки, приседая на корточки так, чтобы иметь возможность заглянуть в лицо парня. Тот упорно не поднимает головы и не размыкает рук, но Шото не напирает. Просто ждёт, когда поутихнет его истерика.       — Н-нет… Н-нет, н-не нужен… — сбивчиво сквозь всхлипы отвечает Мидория.       — И ты хочешь, чтобы я ушёл? Ушёл навсегда.       Изуку дрожит, но упорно стоит на своем:       — Д-да. Я хочу, чтобы ты ушёл и ж-жил своей жизнью.       Тодороки вздыхает.       — Что ж… Тогда ответь мне на последний вопрос: ты любишь меня?       Мидория наконец размыкает руки, выглядывая через приоткрывшуюся щёлку. Его измождённое лицо, с поблёкшими веснушками, всё в красных пятнах от нервов, залитое слезами и соплями вперемешку, даже сейчас кажется Тодороки самым прелестным лицом на земле. И почему окружающие говорят, что это Шото смазливый красавчик? Вот же она — красота пылает негасимым пламенем в самой глубине изумрудных глаз, преображая дорогие сердцу черты.       — Ну же, — мягко подначивает его Шото. — Ты хочешь, чтобы я ушёл, чтобы не возился с тобой, я это понял. Но дай мне знать правду: любишь ли ты меня по-прежнему? — Он придвигается к Изуку вплотную, ненавязчиво разводя его руки в стороны. Тот немного испуган и растерян, но огонь, огонь горит в его зрачках и разгорается лишь ярче с каждым сокращающимся между их лицами сантиметром. — Потому что я люблю тебя, Изуку. — Тот издает судорожный вздох. — Люблю и буду любить несмотря ни на что. — Губы Шото легонько касаются сухих обескровленных губ Мидории. Тот делает было попытку отодвинуться, но горячая рука уже зарывается в его волосы, на удивление быстро отросшие после бритья наголо для трепанации, и не позволяет отстраниться, пока Шото выдыхает в каждый новый поцелуй. — Я… — Поцелуй. — Люблю… — Поцелуй. — Тебя… — Поцелуй.       Мидория наконец оттаивает, раскрывается, со всхлипом подаётся навстречу, отвечает на поцелуй. Господи, Тодороки не касался его губ целых два месяца, как же он скучал по этому чувству. Когда они отрываются друг от друга, тяжело дышащие, смущённые, как в первый раз, и Деку одаривает Шото робкой, неуверенной, но такой прекрасной улыбкой, тому хочется рассмеяться от облегчения.       Как Мидория смел думать, что Тодороки смог бы оставить его?       — Я буду с тобой до самого последнего вдоха, — произносит Шото, неотрывно глядя в зелёные глаза. — Я буду одевать тебя, кормить, купать и водить на прогулки. Даже член буду держать в туалете. — Изуку не может удержаться от глупого смешка. — И мы никогда не оставим попытки найти способ поставить тебя на ноги, но даже если этого не удастся сделать… — Он предупреждающе поднимает брови, ловя болезненный взгляд парня. Да, жестокие слова, но их нужно было озвучить. — Если не удастся, я всё равно хочу оставаться рядом с тобой. — Тон его голоса становится твёрже. — Но я уйду, если противен тебе. Скажи, что больше не любишь меня, если это так.       — Я… — Мидория всхлипывает. Видно, как он борется с собой, но всё же сдаётся под напором собственных нерушимых убеждений: Изуку не тот, кто лжёт о своих чувствах. — Я люблю тебя, Тодороки-кун… Люблю больше всего на свете, но… Я так не хочу, чтобы ты рушил свою жизнь из-за меня… Ведь ты Герой, ты нужен людям…       — Не может быть настоящим Героем тот, кто оставляет своих любимых, когда они нуждаются в нём, — отрезает Тодороки. — И моя жизнь, Изуку… — Он трётся о веснушчатый нос своим. — … никогда не была и не будет настоящей без тебя. Если я не с тобой — весь мир пустышка. — Он ловит губами дрогнувший в улыбке уголок губ и бережно обнимает Изуку. Тот немного дёргается — как Шото и думал, столь обширные повреждения по-прежнему причиняют ему боль. Как он только подушку умудрился швырнуть и не отрубился? Впрочем, Мидорию всегда отличало умение превышать все мыслимые пределы человеческого тела. Именно поэтому, а ещё из-за своего грядущего к реализации плана, Тодороки не оставляет надежды, что тот ещё сможет вернуться к полноценной жизни.       И тогда Изуку сможет самостоятельно пройти к свадебному алтарю.       Осталось лишь сделать ему предложение, которое Тодороки подготавливал как раз в тот вечер, когда неуловимый Шигараки Томура нашёл способ вызволить из заточения своего безумного Наставника. Шото вместе с Деку тогда сорвались с собственного свидания, чтобы помешать этим ублюдкам уйти, и с тех пор кольцо по-прежнему хранится в кармане Тодороки, подобно амулету, дожидаясь своего часа. И у Шото по-прежнему нет ни единого повода передумать его дарить.       Ему удается уговорить Мидорию наконец-то поесть, правда, с условием, что лапша будет заменена на кацудон. Предупредив медсестру на посту о своём уходе и улучшившемся состоянии пациента, Тодороки направляется в столовую, когда ему на телефон приходит сообщение, которого он с напряжением ждал сегодня с самого утра. Бегло прочитав его, он ускоряет шаг, но ему приходится задержаться в связи с жаждущим поскандалить из-за смены не съеденного блюда поваром. По итогу, когда Шото возвращается в палату с дымящейся миской отменнейшего кацудона («я уволюсь с этого чёртового места, если и его вы вернёте нетронутым!»), там уже устраивает целое представление вполне ожидаемый гость.       — Йо, Тодороки-кун! — жестом приветствует его Мирио Тоогата, проворно ловя один за другим все три подброшенных в воздух мячика. — Я как раз демонстрировал Мидории-куну свои новые упражнения по развитию ловкости. Уверен, ты оценишь их эффективность, — произносит он, уже обращаясь к растерянному Изуку. — На первое время они пригодятся тебе, чтобы вернуться в полную форму.       Мидория в этот момент выглядит… отчаявшимся. Шото осадил бы Мирио за бестактность, будь это именно та ситуация, которой она казалась со стороны, но Тодороки знал, что гость не имел ввиду ничего дурного — просто это Деку ещё не был в курсе проворачиваемого за его спиной действа. Шото не заикался о нём, будучи не полностью уверенным в удачном исходе, но раз Тоогата здесь, значит, всё получится. Тодороки мягко дотрагивается до плеча Изуку в невесомом успокаивающем жесте и обращается к возобновившему жонглирование (на этот раз уже пятью мячами) посетителю.       — Мирио. — Тот вопрошающе хмыкает, не отрываясь от своего занятия. — Мидория пока не в курсе, зачем ты здесь.       Тоогата снова ловит мячи и вопросительно поднимает брови.       — Оу. Тогда хорошо, что я не болтлив, иначе испортил бы сюрприз! — Он смеётся.       Изуку переводит недоумённый взгляд с одного на другого и слабо интересуется:       — Что… что происходит? Это ты пригласил сюда сэмпая, Тодороки-кун?       Тот кивает. Мирио сверкает улыбкой.       — Н-но зачем? — Мидория кажется растерянным ещё больше. — Неужели… Неужели Мирио-сэмпай теперь согласен стать следующим обладателем моей причуды? — Он смиренно склоняет голову и кажется почти довольным в этот момент. — Всё правильно… Теперь я просто обязан передать кому-то эту силу и действительно по-прежнему считаю, что Мирио-сэмпай как нельзя лучше подходит на эту роль… — Он поднимает взгляд на неподвижного Тодороки рядом с собой. — Получается, ты сам рассказал ему про «Один За Всех»?       Отвечает сам Мирио, жизнерадостно и непринуждённо:       — Это всё звучит донельзя странно, Мидория-кун, и напоминает мне тот день, когда ты уже предлагал мне какую-то силу, а я отказался. И хоть я по-прежнему не совсем в курсе, о чём идет речь, могу с уверенностью сказать, что если ты собираешься повторить своё предложение, то и мой ответ будет неизменен. — Изуку хочет сказать ещё что-то, но остаётся замершим буквально с открытым ртом, когда Тоогата бодро договаривает: — Ведь теперь вдобавок к собственной чужая сила мне уж точно ни к чему.       Он снова весело смеётся и подкидывает свои мячи с возгласом «Хей, а теперь попробуем сразу десятью! Мой рекорд был только семь, но плюс ультра, господа!», а Мидория выглядит так, словно подозревает давнего товарища в лёгкой умалишённости. Взгляд, который он посылает Тодороки, кажется, является молчаливой просьбой сделать что-нибудь, возможно даже позвать санитаров, но Шото просто прикрывает глаза, стараясь не выдать собственного волнения.       Реакция Изуку вполне понятна. «О каких силах вёл речь Мирио? Не об умении же жонглировать, так?», — это те мысли, что читались в почти жалостливом взгляде зелёных глаз, но Мидория со всей свойственной ему тактичностью не решался обратиться с этими вопросами к своему старому другу или озвучить их прямо при нём, обращаясь к Шото.       Потому что Мирио Тоогата так и оставался беcпричудным с того самого дня, как защитил маленькую девочку в злодейском логове. Та девочка училась обращаться со своими силами долгое время, но, по итогу, даже спустя годы специальная комиссия так и не разрешила ей попытаться «отмотать» состояние Лемиллиона до того момента, как он лишился силы. Потому что одним из самых главных положений об ограничении на использование причуд в жизни являлся параграф о том, что их бесконтрольное применение человеком было запрещено. То есть для не обладающего лицензией работника органов правопорядка, которыми в том числе считались профессиональные Герои, либо рабочей лицензией определенного вида сферы услуг, вроде здравоохранения, в котором применялись лечебные причуды, использование особенных сил не для защиты жизни и здоровья себя и окружающих в экстремальной ситуации было под запретом.       Дети могли применять причуды в учебных заведениях, считалось, что это делается под присмотром взрослых и помогает малышам освоиться.       Но применять столь потенциально опасную причуду, каковой была сила Эри, даже после нескольких лет её тренировок комиссия запретила. Потому как даже при подстраховке со стороны Сотриголовы никто не хотел брать на себя ответственность за возможные необратимые последствия, самым страшным из которых, конечно же, была смерть Мирио.       «Не жизненно необходимая процедура», — огласили они тогда свой приговор.       «Нам очень жаль», — тихо добавила возглавлявшая комиссию женщина, ставя штамп об отказе в папке о рассмотрении дела.       Так об этом рассказал Шото присутствовавший на закрытом слушании со стороны заявителя Мидория. Тодороки прекрасно мог представить, как стук печати тогда прозвучал для всех, кто надеялся на благополучный исход, особенно, наверное, для самого Лемиллиона: словно опустившаяся на гроб крышка.       С того дня Мирио Тоогата официально отказался от своей временной геройской лицензии, как и от геройского прозвища, став, по итогу, работником полицейского участка.       «Хочу быть всё равно полезным! — с улыбкой и поднятым вверх большим пальцем заявил он тогда о своём решении в одном из интервью. — Сэр Ночноглаз сказал мне когда-то, что я стану великим Героем, и я безоговорочно верю ему! Герой, это не только тот, кто обладает специальной лицензией! Герой — это тот, кто помогает людям! И я буду им помогать, как смогу!»       Это было единственное официальное заявление Мирио в прессе.       Эри в возрасте восьми лет усыновила иностранная пара, и это было то, чего для неё всеми силами добивались органы опеки: жизни в полноценной любящей семье как можно дальше от того места, где ей нанесли тяжелую психологическую травму. Плюс, некоторые пронырливые теневые Злодеи не оставляли попыток захватить столь могущественного ребёнка, а Геройское сообщество не могло себе позволить осуществиться подобным планам повторно, поэтому тайна усыновителей Эри была заперта за семью замками. Всё, что позволено было узнать приближённым к ней людям, вроде того же Мидории и Мирио, так это то, что на новом месте семья Эри обрела личного куратора с причудой, способной совладать с её силами, поэтому передавший девочку на поруки Сотриголова убедил ребят, что её ждёт счастливое и спокойное будущее вдали от опасностей и проблем.       Это было тяжёлым расставанием для Изуку, но Шото видел, что так же Деку безмерно счастлив за то, что спасённый им когда-то человек наконец обрел жизнь, которую заслуживал.       С тех пор прошло немало лет, и след Эри полностью затерялся, как и планировала опека и Геройское сообщество.       Но красную нить сплетённых судеб было не так просто порвать.       — Мирио, — вновь негромко обращается Тодороки. Гость, уловив нечто особенное в его тоне, перестаёт вести себя шутливо и распрямляется, убирая в специальный мешок свои жонглёрские мячики. Мидория тоже весь поджимается, беспрепятственно прочитав изменившуюся атмосферу; он по-прежнему растерян, но вот-вот это должно измениться. — Скажи, где она?       — Она? — слабо переспрашивает Изуку.       — В ординаторской, — спокойно отвечает Тоогата, прекрасно осведомлённый, о ком идет речь. — Нужно подписать ещё кое-какие бумаги. — Он хмыкает и пожимает плечом. — Бюрократия.       — Вы… вы про мою маму? — Мидория явно начинает нервничать. С того момента, как он очнулся и более-менее смог соображать, с Инко были сняты полномочия его попечителя, поэтому более никаких письменных решений в дальнейшей судьбе сына она принимать не могла, однако в исключительных случаях её мнение учитывалось наравне с его. Как, например, в день, когда его сердце остановилось. Сейчас Изуку явно пытался предположить, решается ли за него какой-либо аспект его жизни.       Но Тодороки тихонько качает головой и вновь дотрагивается до его плеча, стремясь подарить успокоение. Мирио рассказывал, что моральное состояние играет важную роль в исходе процедуры, которую он пережил сам и которую предстояло пережить Деку, поэтому последнему ни к чему лишний стресс. Но и говорить всё напрямую, пожалуй, тоже не стоило: лучше бы этим заняться тому, кто будет принимать в процедуре непосредственное участие и сможет точно пояснить свою роль в ней.       — Мидория, скоро ты всё узнаешь. Всё будет хорошо, — негромко обещает Шото. Он видит, что Изуку с трудом, но всё же верит его словам. Сейчас их личная связь и безоговорочное доверие друг другу как никогда играют на руку.       — Да, Мидория-кун, никаких поводов для беспокойства нет, — поддерживает Мирио и смотрит на экран своего беззвучно звонящего телефона. — Извините, я выйду в коридор ответить.       — Тодороки-кун, я… я всё ещё не совсем понимаю, что происходит, — тихо признаётся Изуку, заговорщически наклоняясь к присевшему рядом с ним Шото и явно снова поддаваясь лёгкой панике. — Вы убеждаете меня, что всё в порядке, но к чему такая таинственность?       Тодороки в этот момент корит себя за те волнения, которые приходится переносить его любимому человеку вдобавок ко всему, что он уже перенёс, но он старается утешить себя тем, что с минуты на минуту всё разрешится и это стоит того, чтобы перетерпеть мучительное ожидание. Но он не успевает даже ничего ответить, потому что в палату возвращается ещё более повеселевший Мирио.       — Сотриголова в здании и скоро поднимется, — извещает он. Шото распрямляется, как и Изуку.       — Сотри-… Айзава-сенсей тоже пришёл меня навестить?       Но его вопрос игнорируют, и дальнейший диалог проходит без его участия.       — Хорошо. Он сказал, что требуется конкретно от нас?       — Нет, ничего такого, но он предложил не мучить Мидорию-куна и всё-таки всё рассказать самим.       — Хм. Я подумал, что лучше поручить это непосредственному лицу. Не уверен, что опишу все подробности.       — Думаю, этого и не нужно. Просто в общих чертах.       — А это не вызовет лишних беспокойств? Твои слова о том, что нужна стабильность эмоционального фона…       — Да Мидория-кун уже и так, кажется, нервничает лишь сильнее. Да и не начнут же они, пока он не успокоится. Мне вот даже препараты для этого вводили, я и сам тогда чуть до потолка от волнения не скакал.       — Звучит разумно. В таком случае…       — Подожди! Может быть, будешь лучше сразу показать?       — Ты хочешь.?       — Да! Почему нет? Мне приятно лишний раз продемонстрировать.       — Что ж, если так…        — Да перестаньте же вы вести себя так, словно меня здесь нет! — яростный вскрик Изуку заставляет ребят вздрогнуть и обернуться на зло сопящего парня.        — Мидория, успок-.        — Нет! — Изуку едва вновь не подскакивает на кровати, и Шото подаётся к нему, чтобы удержать его. Тот морщится и уходит от прикосновения, но всё же укладывается спиной обратно на подушку, прожигая при этом присутствующих рассерженным взглядом. — Если вы сейчас же не расскажете, что за чертовщина здесь.!       — Хей, Мидория-кун! — весело окликивает его Мирио, прерывая поток негодования. — Просто смотри!       Он вновь достаёт из своего мешка пару мячиков и, подкинув их в воздух, ловит только второй. Первый же беспрепятственно проходит через его ладонь и, отскочив от пола, проходит теперь уже через другую свободную ладонь Тоогато, а затем приземляется сверху в неё же.       Изуку выглядит так, словно сейчас завопит, но при этом из него вырывается только бессвязность фраз:       — Это… н-но ведь это же… А ты… — Он неверяще смотрит на сверкающего улыбкой друга. — Мирио-сэмпай… т-ты-ты… твоя причуда…       — Так точно, сэр! — голосит тот. — Снова со мной!       Из глаз Мидории едва не брызжут слезы.       — Но… но как? — Изуку смотрит то на него, то на ласковую полуулыбку Тодороки и, наконец, складывает в уме всё происходящее. — Она… она… это… это ведь.?       И не успевает ни дооформить свои мысли вслух, ни получить никакого ответа, потому что Мирио смеётся, достаёт оставшиеся шары из мешка и, резво подкинув их вверх целым ворохом, извещает:       — Вот так-то! А теперь смотрите!       Он явно готовится показать мастер класс по обращению с собственной возвращённой силой, но через мгновение на том месте, где он стоял, почему-то образуется пустота, а на пол вместе со всеми громко пружинящими по кафелю мячами падает и одежда, в которой был Тоогата. С нижнего этажа слышатся возмущённые вопли и женский визг, а затем откуда-то с окна доносится голос Мирио:       — Вот чёрт, я тут не рассчитал немножко! Эм, мэм, простите, мэм, могу я это одолжить, чтобы прикрыться? Спасибо. Мидория-кун, Тодороки-кун, я сейчас поднимусь!       Изуку ошалело моргает, пялясь на раскиданную одежду, и поражённо произносит:       — Поверить не могу…       Шото хмыкает.       — Да. Но это реально.       Мидория хочет сказать ему что-то, в его глазах стоят слезы вперемешку с робким, почти отчаянным предвкушением и теплом, но всё ведь и так уже ясно без слов, поэтому Шото просто прижимается своим лбом к его и тихонько проговаривает:       — Никогда не терять надежды.       — Да… — выдыхает Изуку. — Да… Спасибо…       Тодороки качает головой, уже заслышав, как из коридора доносятся серчания отчитывающей известно-кого за неподобающей вид пожилой медработницы с поста и оклик Тоогаты:       — Доброго денёчка, Сотриголова-сан! Идите сразу в палату, все уже покинули ординаторскую!       Шото поднимается со своего места.       — Благодарить ещё не за что. И если уж на то пошло… — В палату вваливается раскрасневшийся Мирио, прикрывающий свои чресла какой-то тряпкой. Он со сконфуженным смешком бормочет: «Ещё не освоился с причудой до конца, ха-хах, неловко вышло, я уж и голышом разгуливать отвык, хах!» и, подхватив свои вещи с пола, скрывается за ширмой для переодевания. Следом за ним тёмным силуэтом спокойно шагает Айзава Шота и, поприветствовав ребят коротким кивком, сразу отходит к дальней стене, облокачиваясь на неё и устремляя свой взгляд на открытую дверь. Тодороки слегка улыбается нарисовавшейся в проходе высокой девушке с серебристыми волосами, собранными в косу до самой поясницы. Да, она очень сильно повзрослела, но не узнать её невозможно, особенно по характерному рожку на лбу справа. Шото отступает в сторону, переставая загораживать воплощение Самой Надежды от Мидории и наконец договаривает: — Благодарить тебе следует вот её.       Ещё юная, но совсем уже не ребенок, Эри заходит в палату.       — Здравствуйте, Деку-кун… — скромно приветствует она, и Мидория уже больше не сдерживает слёз. Зашедший следом за девушкой лечащий врач Изуку, как и все остальные люди в палате, тактично отворачиваются, позволяя Герою №1 слегка выплеснуть свои эмоции.       — Боги… Ты… ты так выросла… Эри-чан… — Он прячет лицо в своих искалеченных руках.       — Ах, Деку-кун… — Девушка мягко дотрагивается до плеча своего спасителя, и это заставляет его взглянуть на неё с восхищением и радостью, сиять которым на его лице не мешают даже слёзы. — Я… — Она неуверенно смотрит на Тодороки и выглядывающего из-за ширмы Мирио, и те одновременно кивают, как бы говоря, что ей предоставлена возможность объяснить всё самой. — Я обучалась… обучалась ради медицинской лицензии в Англии, куда меня увезли родители. Я знаю, что нам не разрешали контактировать, но теперь, когда я получила официальную лицензию и стала совершеннолетней по меркам Японии, я смогла сама связаться с Лемиллионом-куном. — Тоогата гордо улыбается, явно польщённый тем, что она по-прежнему зовет его геройским именем, хоть он и отказался от прав на него. Правда, насколько было известно Тодороки, теперь он подал прошение на перепрохождение геройского курса в ЮЭй и по его окончании намеревался вернуть себе и старое прозвище. Эри внезапно для всех сгибается в почтительном поклоне перед Мидорией и выпаливает со звенящей в голосе искренностью: — Я смогла овладеть своей причудой для того, чтобы помогать людям, Деку-кун! Комиссия по моему личному заявлению позволила мне вернуться сюда для того, чтобы наконец отплатить вам двоим за моё спасение и всю ту доброту, что вы проявили ко мне когда-то! Я жила далеко отсюда, но никогда не забывала о вас! И я всегда… — Она распрямляется, и её глаза сверкают решимостью. — …всегда мечтала оказаться способной однажды помочь вам так же, как вы помогли мне! И два месяца назад мне удалось вернуть Лемиллиону-куну его причуду, а теперь!.. Теперь всё будет хорошо! — Она отступает на шаг и сжимает свою худую девичью руку в кулак. На её лице сияет улыбка, уверенная, заставляющая расступаться любую тьму, и Тодороки знает, чья это улыбка. Все вокруг сейчас знают это, особенно сам Изуку, начинающий в эту минуту улыбаться точным её отражением. Последние слова девушки Мидория произносит с ней вместе:       — Потому что я уже здесь!       Шото кивком показывает Мирио, что теперь они здесь лишние, и они оба под звучащий из-за их спин смех и голоса удаляются из палаты, разгоняя заодно и всех любопытствующих, заглядывающих из коридора. Плотно закрыв за собой дверь, Тодороки суёт руки в карманы, и вставший с ним рядом Тоогата повторяет его жест. Они молча обмениваются довольными ухмылками, и Мирио предлагает:       — Сходим в столовую? Я успел проголодаться.       Тодороки вспоминает про оставленный и благополучно забытый в палате кацудон и чуть морщится.       — Пожалуй, в ближайшее время мне лучше туда не возвращаться, — признаётся он и на недоумённый немой вопрос собеседника поясняет: — Меня немного недолюбливает здешний повар.       Мирио хмыкает.       — Тогда, может, в кафе? — Он кивает на палату за ними. — Они здесь точно ещё долго, процедура будет не одна, и им многое стоит обсудить. Доедем на такси.       — Я подвезу, — отзывается Шото, звеня ключами от машины в кармане. Молодые люди вместе направляются к выходу из больницы.       — О, вот они, привилегии Про Героя! С зарплаты полицейского так не разгуляешься! — по-доброму смеётся Мирио.       Тодороки хмыкает.       — Ты скоро и сам вернёшься в наши ряды. А пока я угощаю.       — Звучит отлично! А в следующий раз я свожу нас всех вместе с Мидорией-куном в своё любимое местечко. Думаю, Эри-чан сможет составить нам компанию до своего возвращения в Англию. Меня водил туда при жизни ещё Сэр Ночноглаз, рассказывал, что именно там они со Всемогущим обедали иногда и, скажу я тебе, там чертовски вкусно кормят!       Шото замедляет шаг, по привычке поглаживая бархатную коробочку в кармане своих брюк и, наконец сбросив свою секундную задумчивость и вновь поравнявшись с удивлённо ожидающим его Тоогатой, негромко просит:       — А ты не мог бы заранее подсказать мне, где это место? Если ты не против, кхм, я хотел бы сам сводить туда Мидорию после его выписки.       Мирио понимающе хмыкает и широко улыбается.       — Разумеется, друг.       Тодороки не возражает тому, что его так назвали. Ещё раз улыбнувшись собственным мыслям и крепко сжав коробочку с кольцом, он тихо благодарит:       — Спасибо… друг.