stuck on you (forever)

Когда заканчивается долгий и напряженный рабочий день, в Минхо вновь зарождается надежда на то, что что-то будет иначе. Его путь от дома до ближайшего бара занимает ровно шесть минут, и раз за разом эти цифры остаются теми же самыми. Он без особого интереса ведет взглядом по обшарпанным многоэтажкам, дорогим иномаркам и усталым лицам прохожих, усиленно делая вид, что его от них совсем не тошнит — и еще непонятно, для кого все это, — пока ускоряет шаг. Хочется скорее окунуться в забытье, избавиться от щемящего отчаяния, которое, словно ржавый гвоздь, оставляет на сердце не то порезы, не то синяки. Это мир такое дерьмо или просто он неудачник — вот вопрос, который всегда остается без ответа. Вся жизнь, застыв перед глазами монохромным кадром, кажется одним большим серым пятном. Работа с-девяти-до-пяти (на самом деле восьми, и все благодаря самому лучшему начальнику) оставляет нервы накаленными до предела, в голове — лишь шум, а во всем теле — тянущую усталость. Минхо бы давно уже уволился, если бы были другие варианты, но тогда, честно говоря, и вовсе останется жить на улице и о еде забыть. Однажды, может быть, и о жизни тоже. Минхо вымученно улыбается сам себе: как будто бы нынешнее состояние можно назвать жизнью. Выходные он проводит в компании книг, на которые заработанные тяжким трудом деньги потратить совсем не жаль, ведь они кажутся единственным, что реально имеет значение, и истории, описанные на их страницах, невероятно заманчивые — так бы хотелось попасть в тот, другой мир, подальше от серой хандры, что вечно царит в этом. А вот некоторыми будничными вечерами времени и сил остается лишь на то, чтобы завалиться в уже упомянутый бар и залить свою усталость крепким алкоголем под звуки живой музыки и приторных голосов нанятых владельцем певцов и певиц. Если уж Минхо в этой жизни и повезло в чем-то, так только в том, что наутро после литров обжигающих горло напитков похмелье щадит его. Как только Минхо переступает порог бара, его окутывает затхлый запах алкоголя и уже знакомая атмосфера наигранного удовольствия — достаточного для того, чтобы обмануть самого себя. Он занимает столик у стены, решая начать сегодняшний вечер с привычного количества виски. Горькая жидкость приятно горит на языке, а глаза постепенно привыкают к смеси темноты и ярких огней, сверкающих в такт музыке. Минхо видит знакомые лица на сцене и тонет в томных звуках голосов, которые слышал сотни раз, пока вливает в себя уже третий шот. Этот вечер, как и любой другой, оказывается в ловушке удушающей повседневности, но в какой-то момент это перестает иметь значение. Все звуки слышатся глухо, будто через слой воды, сливаясь постепенно в один сплошной шум. Минхо пытается сохранять фокус на том, что происходит перед его глазами, пока тащится обратно в свою квартиру, где падает на кровать и практически без сожалений засыпает. Он не вспоминает о том, что завтра ему на работу, ведь будильник — единственная вещь в жизни, что никогда его не предает.

***

Взглядом, полным отвращения, Минхо провожает парня, что, пошатываясь, отходит от его столика, оставляя после себя шлейф сигарет и пива и все еще звучащее в голове «ты красавчик, давай уединимся и немного развлечемся?», такое до боли банальное и тошнотворное — он задается вопросом, как у других хватает смелости соглашаться на подобные предложения. Он бьет кулаком по столу, чтобы хоть как-то выплеснуть разочарование, и проглатывает еще несколько порций джина; на языке горько, а голова становится привычно-тяжелой. Еще чуть-чуть — и его рассудок снова попадает в плен алкоголя, где все кажется таким незначительным, где можно не задумываться о том, какой же, черт возьми, во всем этом смысл. Минхо отрывает взгляд от жидкости, плещущейся в стакане, и поднимает его на сцену, где девушка в блестящем красном платье двигается наигранно-изящно и поет какую-то старую песню о любви, что звучит в подобном месте настолько смешно и неподходяще, точно издевается. Минхо не хочет знать то, сколько раз за вечер эта певица слышит те же предложения, что и он. Он наспех выпивает последний на сегодня напиток, давится и ладонью стирает каплю, что успевает скатиться с края губ. Серость мира, окутывающая Минхо, оказывается незамеченной его теряющим бдительность мозгом, пока сам он провожает взглядом проезжающие мимо машины, яркий свет фар которых заставляет его щуриться. Кровать, смятая и не заправленная с утра, кажется опьяненному сознанию лучшим местом для того, чтобы провести остаток времени, упиваясь жалостью к этому миру, а вдобавок и к самому себе.

***

Спустя несколько дней, когда на столе перед Минхо стоят уже три пустых стакана, а голова немного кружится от выпитой текилы, происходит что-то. Это, определенно, нельзя списать на усталость, алкоголь или самообман. Минхо хмурится и даже отставляет незаконченный напиток. Парень знает точно, что этот голос, заполняющий каждый уголок бара и гармонирующий с музыкой, точно не звучал здесь раньше. Он такой чистый, искренний, немного с хрипотцой и глубокий, будто не из этого мира, и Минхо вслушивается в него, прикрывает усталые глаза и даже немного качает головой в такт музыке, пытаясь сохранить в своем помутненном сознании непривычные звуки. Ему кажется, будто он сейчас совсем не в этом наполненном людьми душном баре, а где-то далеко, в одном из тех ярких, залитых светом и дышащих жизнью мест, что он видит в своих снах, когда на них не действуют дозы алкоголя. Минхо открывает глаза, щурится и пытается рассмотреть парня, находящегося на сцене. В смеси всполохов разноцветных огней и полнейшей темноты он видит целую копну кудрей, широкие плечи, полные бедра, обтянутые плотной тканью темных джинс, и свободно болтающийся на шее галстук. Глаза незнакомца, кажется, прикрыты, а изящные руки обхватывают прикрепленный к стойке микрофон, и парень едва ли двигается, просто стоит и поет, но Минхо смотрит на него, слишком часто моргая, чтобы видеть лучше, и не может отвести взгляд. Этот голос, звучащий под резкие аккорды фортепиано, гипнотизирует Минхо, и он продолжает покачивать головой, чувствуя, как внутри что-то болезненно колет от слов песни о несбыточных надеждах и разбитом сердце. Кудрявый парень поет с придыханием, не очень громко, но настолько эмоционально, что по коже идут мурашки. Песня заканчивается несколькими одинокими нотами, быстрее, чем того ожидает Минхо, и он сам не понимает, в какой момент поднимает руки с бедер и начинает хлопать вместе с остальным — сегодня это происходит впервые. — Спасибо, — говорит певец, и его губы едва-едва трогает неуверенная улыбка. — Меня зовут Кристофер, и я был счастлив спеть для вас сегодня. Парень покидает сцену так же внезапно, как появился на ней, но для Минхо все уже совсем не так, как было всего несколько минут назад. Он шумно выдыхает, опускает взгляд на стакан, где его все еще терпеливо ждет недопитая ранее текила, и выпивает ее за один раз. Морщится от горького вкуса, решая, что на сегодня хватит. Он чувствует, что выпил слишком мало, что привычная утешающая дымка еще не успела накрыть его сознание, заставляя забыть о мире и позволяя жить внутри собственной головы, но сегодня он впервые не хочет терять себя в жгучей жидкости. Лежа этой ночью в кровати, Минхо усиленно хватается за воспоминания из этого вечера, прокручивая в голове тот глубокий чарующий голос, что пел о разрушенных мечтах, но в то же время дарил какую-то зыбкую надежду на то, что есть в этом мире что-то искреннее, настоящее, то, во что можно верить.

***

Часы на работе тянутся, по ощущениям Минхо превращаясь в годы. Он заполняет документы, в какой-то момент начиная клевать носом: кофе уже не помогает. Возможно, он закончил бы разбирать все бумаги гораздо быстрее, если бы мог на них сосредоточиться. Но они кажутся ему чем-то настолько глупым и не имеющим значения — просто куски мусора, — и раз за разом он ловит себя самого на том, что не может перестать думать о том вечере в баре, о блаженно прикрытых глазах и хриплом голосе. Образ того певца кажется настолько хрупким, тонущим в серой рутине, что окружает Минхо, но, вместе с тем, невероятно важным — будто именно он и помогает еще держаться. Минхо считает минуты до окончания рабочего дня. Видя на часах восемь, он думает направиться в бар, даже не заходя домой, но в последний момент благоразумие берет верх — он не хочет напиться слишком сильно до того, как увидит его. Поэтому он, как и привык, плетется сперва в свою квартиру, где убирает беспорядок, скопившийся за несколько дней, и даже разговаривает по телефону с матерью, что оставляет во рту горькое послевкусие и желание перекрыть его горечью алкоголя. Привычные шесть минут, многоэтажки и серые улицы, и вот наконец Минхо в уши бьет музыка, а в нос — резкий запах напитков. Парень колеблется несколько секунд, раздумывая, насколько его идея хороша, и в конце концов садится за столик всего на пару метров ближе к маленькой сцене. Это место непривычное для него, но он решает, что это не так уж и плохо. Он снова заказывает виски, делает маленькие глотки и не сводит глаз со сцены, наблюдая за тем, как певцы и певицы периодически сменяют друг друга. Он даже не вслушивается в их голоса, ведь все они звучат настолько приевшимися и похожими друг на друга — полная противоположность тому, что он слышал в прошлый раз. Минхо допивает второй шот, когда в свете фиолетовых огней мелькает копна кудрей, а внутри что-то переворачивается, и желание как можно скорее услышать то чистое пение заставляет нетерпеливо стучать пальцами по столешнице в такт музыке. Инструментальное вступление затягивается, и Минхо подавляет свое любопытство, просто наслаждаясь звуками флейты. А потом — Кристофер начинает петь. На этот раз его песня на незнакомом Минхо языке, она звучит плавно и легко, и парень все так же стоит на месте, но его осторожные жесты руками завораживают. Для Минхо шум людей вокруг перестает существовать, остается лишь он, этот певец и окутывающая их нежная мелодия. Всполохи света меняют цвет от фиолетового к глубокому синему, и в один из моментов, когда яркий свет прорезает темноту бара в очередной раз, Минхо буквально на пару секунд встречается с парнем глазами. Он не знает, как назвать то, что чувствует. Но еще больше сейчас он ненавидит мысль о десятках других глаз, что пожирают взглядами парня. Люди вокруг, по большей части, настолько пьяные, что испытывать могут лишь две вещи: либо отчаяние, либо похоть, — и если первое самому Минхо до боли знакомо, то от раздумий о втором его практически начинает тошнить. Сам он больше не прикасается к напиткам, а голова совсем немного кружится, и это влияние то ли уже выпитого алкоголя, то ли парня на сцене, что опьяняет своим голосом получше какого-нибудь дорогого виски. Минхо думает о том, что такое опьянение, возможно, нравится ему гораздо больше.

***

Сегодняшний вечер пронизан едким холодом, заставляет Минхо глубже засовывать руки в карманы куртки, сжимая кулаки, а стакан коньяка, выпитый ранее, совсем не согревает изнутри. Сейчас октябрь, темнеет слишком рано, на улице загораются фонари, а часы показывают всего десять. Обычно Минхо задерживается в баре чуть дольше, не решаясь пойти домой слишком рано, ведь тогда алкоголь может достаточно быстро выветриться, оставив его один на один с душащим отчаянием. Он не знает, в какой момент это правило перестает быть актуальным. Может быть, когда он в очередной раз слышит уже знакомое волшебное пение под лиричные звуки фортепиано и решает, что этого достаточно, чтобы противостоять облепляющей серости. Само присутствие кудрявого парня так близко (насколько это может быть, пока он на сцене, а Минхо сидит за новым уже привычным местом) и звуки его голоса постепенно, так что даже сам Минхо едва ли успевает это заметить, возвращают краски в его жизнь. Теперь у Минхо есть слишком много времени для того, чтобы думать. Думать о том, как хотелось бы слышать тот самый голос не со сцены, а где-то рядом с собой, и чтобы именно он рассказывал ему самому о том, какие судьбы есть за пределами этих мест, сколько звезд на небе и что за магию использует Кристофер, когда полностью отдается тем песням, которые поет. Минхо думает о том, как может стать к нему хоть немного ближе. Сегодня он собирает в кулак всю свою уверенность и покидает бар, как только Кристофер заканчивает петь. Парень стоит на пробирающем холоде по его собственным подсчетам уже минут пятнадцать, и в какой-то момент его начинает даже трясти, но он все равно упорно ждет в нескольких метрах от входа в бар, каждые пару секунд поглядывая по сторонам. До Минхо откуда-то сбоку доносится хлопок двери, обрывки фраз и какое-то копошение, но он не придает этому значения ровно до тех пор, пока не слышит тихие надрывистые «нет, пожалуйста, не надо». И самое ужасное то, что он узнает этот голос. Минхо срывается с того места, где стоит, и бежит к задней части здания, где в тусклом свете фонаря видит знакомые кудрявые волосы, в которые сейчас зарывается ладонь мужчины, что прижимает Кристофера к грязной стене, пока тот слабо пытается отпихнуть наваливающееся на него тело, а с губ продолжают срываться почти шепотом «нет». Что-то внутри Минхо ломается, он, кажется, впервые испытывает такой шквал эмоций, когда с силой отрывает этого мужчину от Кристофера и, не задумываясь, бьет куда-то между глазом и виском, выплескивая в этот удар всю злость. Мужчина даже не успевает отреагировать, ноги его подкашиваются, и он с глухим звуком падает на землю, теряя сознание. Минхо знает, что в этом нет нужды и он не должен этого делать, но все равно пинает мужчину ногой в живот, будучи не в состоянии совладать с гневом. И только после этого он слышит сзади тяжелое дыхание, которое наверняка вот-вот может перерасти в рыдания. Он оборачивается и видит Кристофера, который стоит, опираясь на стену, и зажимает рот рукой. — Эй, — тихо произносит Минхо, не решаясь подойти ближе. — Ты в норме? — Д-да, — дрожащим голосом отвечает Кристофер, и у Минхо нет ни малейшей причины верить ему. — Шшш, все уже в порядке, — заверяет он парня. Он бросает взгляд на мужчину, что все так же без сознания лежит на земле, а кожа вокруг его глаза становится багрово-фиолетовой и раздувается. Минхо тошнит от одного его вида, но, найдя в себе капли человечности, он все же вызывает скорую, сообщая им, что человек, будучи пьяным, споткнулся и упал. После этого он вновь поворачивается к Кристоферу, который за эти несколько минут так с места и не сдвинулся. Минхо неуверенно и медленно подходит к нему, боясь сделать неверное движение и напугать его — хотя и так уже наверняка напугал кипящей злостью, с которой не смог справиться. — Позволь мне проводить тебя. Чтобы знать, что ты точно в безопасности. — Мне нужно взять такси… — шепчет Кристофер в ответ. — Может, — начинает Минхо, но неуверенно останавливается, хмурясь и шумно выдыхая. Однако внутри что-то сжимается от вида такого испуганного и беззащитного парня, поэтому он решает, что не может позволить чему-то подобному произойти. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Это единственное, что кажется правильным. — Давай ты переночуешь у меня. Кристофер на несколько секунд замирает, наверняка задумываясь о том, может ли доверять этому парню. Его взгляд мечется от одного места к другому, но в конце концов поднимается к лицу Минхо. И он кивает.

***

— Меня зовут Чан. Это первое, что парень говорит с того момента, как они отправляются к Минхо домой, облепленные напрягающей темнотой из-за практически полного отсутствия фонарей на дороге. Обычно Минхо это не беспокоит, потому что он слишком пьян и, возможно, слишком беспечно относится к собственной безопасности, но сегодня он то и дело поглядывает на парня, что несмело идет рядом, все еще вздрагивая от любого громкого звука, раздающегося из глубин темноты. Спустя неизменные шесть минут их встречает тепло старенькой квартиры — становится немного спокойнее. Минхо извиняется перед парнем за беспорядок, на что тот просто кивает, и сажает его на диван в гостиной, а сам уходит на кухню. Он садится за стол, опускает лицо в ладони и шумно выдыхает. Все происходит слишком быстро, слишком неожиданно, и он, честно говоря, не знает, что делать. Впервые за столько времени место тоски в его душе занимает тревога, но Минхо мысленно считает до двадцати, чтобы прийти в себя: все же парню, сидящему в гостиной, нужен сейчас кто-то, кто мог бы сохранять спокойствие и вернуть его ему. Он судорожно думает о том, что же может сделать, и на ум приходит самое простое и, может быть, глупое решение, но Минхо все же возвращается в гостиную и предлагает Кристоферу чай. Как раз тогда он и называет его, как предполагал, по имени, и тот в ответ тихо говорит о том, как его зовут на самом деле. — Хорошо, — так же тихо отвечает Минхо, только потом вспоминая, что сам-то все еще не представился. — Я Минхо. Чан лишь кивает. — Так... чай? — переспрашивает Минхо. — Да, пожалуйста. Он заваривает черный — единственный, который есть у него, ведь ценителем чая он едва ли является, — и несет Чану кружку, из которой валит ароматный пар. Когда он отдает ее, то всего на секунду касается кончиков пальцев парня, и те все еще холодные, хотя он находится в комнате уже минут десять. Минхо садится рядом с ним на диване, но не очень близко, краем глаза наблюдает за тем, как Чан подносит кружку к губам и по чуть-чуть отпивает, и пытается придумать, что сказать. Вопрос, что вертится в голове, срывается с губ быстрее, чем он успевает сообразить. — И часто такое происходит с тобой? Чан вздрагивает — Минхо уже жалеет о том, что спросил, — но, помедлив, отвечает. — Сегодня было впервые. Минхо морщится. Он тянется за пледом, что лежит на краю дивана, разворачивает его и аккуратно, стараясь на всякий случай не касаться слишком много, накидывает его на плечи Чана. Тот шепчет тихое «спасибо» и губы поджимает — нечто близкое к улыбке, на что сейчас есть силы. Засыпая этим вечером на диване в гостиной, пока Чан лежит в кровати, укрытый теплым одеялом, Минхо думает о том, что хотел бы обезопасить этого парня от всего плохого, что может с ним произойти, позволить его голосу звучать, олицетворяя собой красоту и надежду, сохранить то свечение в нем, что привлекло его, чтобы даже в самой густой темноте этого мира он продолжал светить.

***

— Можно сесть сюда? Это то, что Минхо совершенно не ожидает услышать. Перед ним все еще бокал ванильного ликера, которого он сделал всего глоток, после чего сразу пожалел о своем выборе — его сладость непривычно вяжет рот, поэтому парень отставляет напиток, понимая, что сегодня ему, вероятно, не выпить. Это странно, но он почему-то не против. Прошло четыре дня с тех пор, как Чан ночевал у него дома. В пятницу утром Минхо надо было идти на работу, а запасных ключей от квартиры у него, конечно же, не было — ведь у него за последние годы никто и в гостях не был, что уж говорить о ночевках. Чан спал в его кровати, закутавшись в одеяло и ладонь под голову подложив, так что Минхо, прежде чем разбудить его, даже ненадолго опешил, позволяя себе всего несколько секунд на то, чтобы вблизи разглядеть парня. У него длинные ресницы, крупные черты лица и спутанные кудри, что падают на лицо, и он почти ничего не говорит, когда Минхо будит его, а лишь быстро собирается, наспех прощается и уходит, оставляя за собой в этой старенькой квартире привычную атмосферу одиночества. В последующие несколько дней в голове Минхо крутится слишком много мыслей, что не оставляют его в покое, гудят, точно разозлившиеся осы, и даже проникают в сны. Парень задается вопросом, удастся ли ему еще хоть раз приблизиться к Чану. И вот после выступления, за которым Минхо, как всегда, наблюдает, не отрывая глаз, на совершенно трезвую голову (ведь что ему сделает всего глоток ликера, правда), в котором растворяется, точно в обжигающем горьком шоколаде, во время которого в очередной раз понимает, что этот мягкий бархатный голос хочет слушать вечно, Чан подходит к нему, уже переодевшись и выглядя гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. — Садись, конечно, — немного запоздало приглашает Минхо, рукой указывая на стул рядом. Чан кивает и аккуратно садится. Сперва он смотрит прямо перед собой, с собственными пальцами играет, будто пытаясь совладать с нервами, но наконец поворачивается к Минхо. — Я… хотел поблагодарить тебя, — неуверенно начинает он. — Я этого не сделал в то утро почему-то. Все еще был слишком растерян и напуган, только потом понял, что ушел, так и не сказав «спасибо» за то, что ты для меня сделал. — Ничего, — понимающе кивает Минхо. — На моем месте любой бы так поступил. — Нет, Минхо, — грустно хмыкает Чан. — Не любой. И у Минхо внутри что-то болезненно колет, ведь приходится признать правоту парня: не любой. Он качает головой, отгоняя мысли, которых в отсутствии алкоголя непривычно много. Вокруг царит обычная атмосфера: громкая музыка, что заставляет кричать слова или наклоняться ближе к собеседнику, запах алкоголя, который после пребывания в этом баре, кажется, невозможно отмыть от собственной кожи, и кучи людей с уже пьяными взглядами, едва ли что-то понимающими, и действиями, что любого человека в здравом уме заставят шарахаться от них. Минхо не понимает, что этот парень, излучающий свет и жизнь, забыл в подобном месте, где царит мрак, отчаяние и безнравственность. И поэтому это именно то, что он хочет узнать сегодня. Чан говорит о себе не так много, как, честно говоря, того хотелось бы. Лишь сообщает, что он на последнем году обучения в университете, а тут оказался просто потому, что любит петь, ведь в этом городе это было единственной возможностью и показать свой талант, и заработать. Чан хмурится, когда говорит об этом, ощущает себя слишком некомфортно здесь — Минхо это понимает сразу и чувствует какой-то приступ липкой вины за то, что сам обычно сидит в этом баре и заливает в себя стопки алкоголя одну за другой. Но у него для этого есть оправдание, правда. Прежде, чем он успевает предложить покинуть это затхлое место, к их столику подходит парень с бокалом в руках и хитрой улыбкой на губах, а глаза его устремлены на Чана. — Привет, — немного заплетающимся языком произносит подошедший парень. — А ты ничего так. Не хочешь незабываемо провести со мной эту ночь? — он самодовольно усмехается и уже протягивает руку к воротнику рубашки побледневшего Чана, но сделать ничего не успевает, потому что Минхо вскакивает со своего места и сам сгребает в кулаки футболку на груди этого парня, притягивает к себе так резко, что тот проливает почти все содержимое бокала, и в глаза ему смотрит с такой яростью, что удивительно, как тот под таким взглядом сознание не теряет — наверное, оно уже слишком затуманено алкоголем. — Слушай сюда, — Минхо говорит твердо, кажется, вообще без каких-либо эмоций, но Чан замечает, как у него на руках от напряжения выступают вены. — Он, вообще-то, со мной. Так что либо ты убираешься отсюда, либо мы с тобой уединимся в темном переулке, и эта ночь станет незабываемой уже для тебя. Понимаешь, о чем я? Минхо с отвращением резко отталкивает от себя этого парня, и тот от неожиданности делает несколько шагов назад, но еще справляется с тем, чтобы устоять на ногах. Он пьяно смеется и бормочет что-то о том, что нужно быть «полегче», после чего разворачивается, чуть покачиваясь, выпивает остатки своего напитка и медленно уходит. Минхо опускается на свой стул и все еще напряженно выдыхает. Он поворачивает голову к Чану — тот смотрит на него в ответ, но говорить начинает лишь спустя почти минуту. — Спасибо, но не думаешь, что был слишком жестким в выборе выражений? — спрашивает он, и сквозь громкий шум музыки тихие слова еле-еле долетают до Минхо. Почему-то Чан выглядит расстроенным. — Прости, — Минхо хмурится и опускает глаза, признаваясь самому себе, что уже в который раз не смог справиться с гневом. — Не могу не думать о том, что все эти пьяные люди вокруг переполнены похотью, а ты по какой-то несчастливой случайности находишься среди них. — Ммм, — Чан закусывает губу и кивает, после чего на какое-то время глубоко задумывается. Минхо терпеливо ждет и постукивает пальцем по бокалу, наполненному бежевого цвета ликером, щурится от ярких всполохов света, которые сегодня особенно едкие, и, затерявшись в собственных мыслях, вздрагивает, когда Чан опускает руку ему на плечо, чтобы привлечь внимание. — Почему ты сюда приходишь? Минхо шумно выдыхает: вот всему и пришел конец. Едва ли Чан захочет продолжать иметь с ним что-то общее, если узнает, что в Минхо, в общем-то, нет совершенно ничего особенного, лишь поглощающая серая рутина и неумирающая надежда на то, что однажды что-то получится изменить. Но Чан все еще смотрит на него и не давит, просто ждет, пока тот начнет говорить. И Минхо начинает. Медленно, раскладывая все по своим местам, объясняет, как здесь находил убежище от душащей его повседневности, как алкоголь всегда достаточно приятно отравлял сознание, как громкая музыка и запах перегара стали столь привычной компанией, что вырваться стало невозможно, да и не очень-то хотелось, ведь взамен не осталось бы ничего. Чан слушает и как будто бы даже понимает, кивает на каждую фразу и хмурится. А когда Минхо заканчивает говорить, он спрашивает всего об одной вещи. — А почему сейчас ты не пьешь? И это то, чего Минхо вообще не ожидает. Он задается вопросом, стоит ли сказать правду, и понимает, что было бы слишком неправильно врать. — Я долго искал что-то, имеющее смысл. Что в этой каше суеты, фальши и безжизненности было бы настоящим. Я повстречал столько людей, но все были точно зомби, что плывут по течению жизни, даже не задумываясь, зачем вообще живут. Я прочитал кучи книг, и в них давно мертвые писатели рассказывали мне о мирах и событиях слишком заманчивых, но даже не существующих в реальности. Мне казалось, что для меня больше ничего нет. Но однажды я услышал здесь голос. Голос, что звучал гораздо живее, чем все, что я когда-либо слышал, который пел о несбыточных мечтах, но, тем не менее, вселял в мою душу какую-то необъяснимую надежду на лучшее. Когда он звучал, мир постепенно снова приобретал краски. Я ходил сюда день за днем для того, чтобы послушать его, а не затем, чтобы выпить, ведь обжигающее горло лживое спасение перестало быть нужным в какой-то момент. Я бы так хотел слушать его вечно. И... — Минхо делает паузу, проводит рукой по волосам, поворачивается к Чану, чтобы заглянуть ему в глаза, и говорит. — Это твой голос, Чан. Это место кажется настолько не подходящим для подобных признаний, насколько это только возможно. Время близится к одиннадцати, вокруг слишком много выпивших людей, которые излишне шумят, бранятся, пытаются танцевать среди расставленных в зале столиков, а музыка все еще бьет по ушам. Но Минхо видит, как глаза Чана от удивления расширяются, а затем губы очень медленно и будто бы неуверенно растягиваются в мягкой улыбке. Парень качает головой и кладет ладонь на бедро Минхо. — Знаешь, — говорит Чан, наклоняясь чуть ближе, чтобы его точно услышали. — Это лучший комплимент, что когда-либо делали моему голосу. И Минхо, конечно же, слышит. А внутри у него что-то болезненно саднит и сжимается, но в этот раз не от поглощающей пустоты, а наоборот, от маленьких крупиц счастья, что ее понемногу заполняют.

***

Выходные Минхо предпочитал проводить за чтением книг. Для него они были вполне равноценны алкоголю в том смысле, что позволяли на время выпадать из реальности, переживать еще один вечер во сладкой лжи, а утром раз за разом получать пощечину от горькой реальности. Он настолько привык к этому, что казалось, пойди что-то не так — и весь мир рухнет. Но сегодня уже воскресенье, а запылившийся толстый том с пожелтевшими страницами так и ждет Минхо на своем месте на полке в комнате. Только вот миру это будто бы нипочем. Минхо кажется, что его квартира слишком душная и мрачная — и правда больше похожа на убежище, нежели на место для жизни. Поэтому он шире раскрывает шторы, пытаясь впустить в комнату хоть немного света этим октябрьским днем, пока небо пусть и серое, но дождя не предвещает; ненадолго открывает окна, ежится от пробирающейся в комнату прохлады, но вдыхает ее полной грудью, впервые за столько времени замечая, как это приятно. В его жилище слишком много мусора, и понимает он это только сейчас: тут упаковки от лекарств, куча чеков, а также несколько грязных кружек. Раньше это, по большей части, едва ли имело значение, но теперь Минхо старательно собирает все, пытаясь не упустить ни мельчайшей вещи, и выкидывает либо относит в мойку. Время тянется медленно, точно сироп, увы, не такой уж сладкий, как того хотелось бы. Чан обещал прийти в пять. Они впервые увидятся за пределами бара, если не считать того вечера. И когда стрелка часов все ближе и ближе подходит к назначенному времени, Минхо чувствует, как внутри что-то переворачивается от волнения. Он даже ходит в магазин за свежими продуктами, которыми заменяет те, что хранятся в холодильнике уже недели две. За столько лет он, честно говоря, так и не научился хорошо готовить, поэтому выбирает одно из самых простых блюд — чтобы точно не испортить. Мысль о том, что Чан будет прямо здесь, в его квартире — да еще и потому, что он сам захотел прийти, — кажется вырезкой из французского романа о медленно зарождающейся хрупкой любви, но точно не реальностью. Однако все внезапно встает на свои места, когда ровно в пять раздается звонок в дверь. На Чане коричневый свитер, щеки немного розовые от холода, а губы при виде Минхо сами расплываются в улыбке — такой яркой и уверенной, в отличие от всех предыдущих. И когда он входит в квартиру и всего на несколько секунд приобнимает Минхо, тот наконец приходит в себя: это все происходит на самом деле. Эта идея кажется такой абсурдной, но в то же время такой настоящей, и Минхо требуется целый вечер, чтобы привыкнуть к ней. Пока Чан пробует еду, приготовленную им, и говорит, что она не так уж и плоха. Пока Чан разглядывает огромную коллекцию его книг и перечисляет те, которые прочитал и сам. Пока Чан расспрашивает Минхо о жизни, слушает так внимательно и даже ни за что не осуждает, а наоборот, с пониманием относится. «Ты можешь быть моей единственной звездой или моим лунным сиянием,» — поет парень по просьбе Минхо, опустив голову тому на плечо, пока они сидят на диване, а сам Минхо думает: вот оно. Голос Чана тише, чем обычно, звучит почти у самого уха так ласково и успокаивающе, и Минхо чувствует приятную вибрацию ладонью, что покоится на спине Чана. Он впервые ощущает себя таким живым, ощущает, что проживает этот момент, не сбегая от эмоций, что накрывают, точно волна, а поддаваясь им, ведь знает, что там вместо отчаяния и серости его теперь ждет только теплый свет. — Может, останешься на ночь? — спрашивает Минхо, когда понимает, что время перевалило за полночь и что просто так отпустить Чана он никак не может, а в мыслях звучит «и на всю жизнь». — Останусь, — говорит Чан, не колеблясь ни секунды, и где-то в глубине души Минхо надеется, что это ответ на то предложение, что осталось не высказанным. Он, как и в прошлый раз, расстилает для Чана собственную кровать и уже планирует пойти спать на диван, когда парень хватает его за руку, останавливая, и полными надежды глазами смотрит. — Поспи со мной, — просит он, и кто такой Минхо, чтобы отказать ему? Под большим одеялом вдвоем приятно-тепло в противовес прохладе, царящей в комнате. Минхо лежит на спине, его руки покоятся на кровати по обе стороны от тела, глаза устремлены в потолок, и он совершенно не знает, куда себя деть и как заснуть. Рядом лежит Чан, повернувшись на бок к нему спиной, и дышит размеренно — наверняка уже спит. Однако парень понимает, что его догадка неверна, когда Чан переворачивается на другую сторону, подкладывает руку под голову и лежит так с открытыми глазами, изучая взглядом Минхо. Он замечает это боковым зрением, поэтому повторяет за парнем и ложится точно так же, и тоже не сводит глаз с его лица. Кудряшки Чана немного растрепаны, так хочется пригладить их, и Минхо уже почти решается сделать это, но его опережают. Чан осторожно подносит руку к его лицу, убирает челку со лба и проводит по волосам, а потом кончиками пальцев ведет по виску, щеке, опускается к шее. Минхо кажется, что он на несколько моментов перестает дышать, а потом, черт возьми, Чан шумно выдыхает, приподнимается на локте и наклоняется ближе. Он едва слышно шепчет «можно?», а Минхо так же тихо отвечает «да» и чувствует его губы на своих. Ладони Чана теплые, Минхо притягивает его ближе, заставляя практически лечь на себя, запутывается пальцами в его кудрях и языком проводит по ряду зубов, бессловесно прося открыть рот. Целовать Чана приятно: он прикусывает нижнюю губу Минхо и тут же зализывает укусы, шумно выдыхает в его рот, когда Минхо слегка тянет за его волосы, и прижимается настолько близко, насколько это возможно. Чан спускается поцелуями к шее парня и оставляет несколько засосов, заставляя его тихонько простонать. Минхо обхватывает Чана за талию и переворачивается вместе с ним так, чтобы оказаться сверху. Он стягивает с него футболку и тоже припадает к его шее, в отместку прикусывая кожу, но тут же оставляя поцелуи на местах укусов. Чан шипит, когда он кусает его ключицу, снова тянет его выше и увлекает в поцелуй, дышит тяжело и бедрами вверх толкается. Минхо отрывается от губ парня под возмущенный стон, и, боже, слышать его голос в подобной ситуации — это настолько интимно, что Минхо может думать лишь о том, что хотел бы слышать его всю эту ночь. Честно говоря, все последующие тоже. Губы Чана немного опухшие от поцелуев и приоткрытые, его грудь на каждом частом вздохе поднимается и опускается, а кудряшки разметались по белой подушке; Минхо засматривается, — дыхание перехватывает, — и не может не сказать восхищенно: — Ты такой красивый. — Здесь же ничего не видно, — шепчет в ответ Чан. Преувеличивает, конечно, но Минхо решает подыграть. — Мне и не надо видеть. Парень хнычет и притягивает его к себе, сминает губы в поцелуе и тут же языком проникает в рот, и Минхо готов заплакать от переполняющих ощущений, таких острых и ярких впервые за столь долгое время, когда Чан оттягивает резинку шорт и обхватывает горячей ладонью его член. Этой ночью, будучи так близко к Чану, с его мягкими губами, чертовыми кудрями, громкими стонами и такими правильными действиями, Минхо чувствует себя живым, как никогда.

***

Назойливый будильник утром понедельника — не самый приятный способ проснуться. Минхо разлепляет сонные глаза, тянется к телефону и проводит пальцем по экрану. В комнате, как и на улице, еще достаточно темно, а под одеялом непривычно жарко, хотя обычно под утро он немного мерзнет, и лишь спустя три секунды Минхо понимает, в чем дело: рядом с ним лежит Чан, которого он, видимо, держал в объятиях до того, как проснулся. Минхо откидывается обратно на подушку. До следующего звонка будильника еще пятнадцать минут — и вот тогда-то точно нужно будет вставать на работу. Он вздыхает и обводит взглядом комнату. Он просыпался в ней каждый день на протяжении уже нескольких лет, и сегодня все выглядит привычным, но в то же время совершенно иным. Минхо пытается понять, в чем дело, и лишь спустя несколько минут к нему приходит осознание: искать причины нужно в себе. Темнота, что окружает парня, царит только в комнате, но вот в его душе — в его душе для нее не осталось и места, как и для отчаяния, как и для душащей серости; их место прочно заняли тепло, надежда и нечто такое светлое и приятное, чему он название дать никак не может. Он хмурится и сперва ожидает подвоха, ожидает, что неподъемное бремя реальности вновь придавит его, но этого не происходит. Вместо этого Чан переворачивается на другой бок, двигается ближе к Минхо и сопит во сне, и у Минхо внутри что-то мучительно сжимается от… нежности? Он не знает точно, что это за чувство, но оно нравится ему, определенно. Будильник звонит во второй раз. Минхо тянется к телефону аккуратно, чтобы не потревожить Чана. На часах уже восемь, и если он не встанет сейчас, то точно опоздает на свою работу с-девяти-до-пяти, где должен разбираться с сотнями документов, что мелькают перед глазами, не имея абсолютно никакого смысла, контактировать с коллегами, с которыми, увы, совершенно не о чем говорить, и один за другим пить кофе, чтобы сохранять хоть какое-то здравомыслие. Если он опоздает, то наверняка потеряет эту работу. Чан чуть поворачивает голову и утыкается носом в его шею. Минхо оставляет телефон на тумбочке и снова обнимает парня, думая о том, что его кудряшки очень приятно щекочут щеку.