До востребования

— Капитан, на планете произошел сильный выброс газа, землетрясение, свод пещеры, где находилась исследовательская группа, обрушился, связи нет, и, либо приборы сбоят, либо выживших нет, — осторожно закончил Чехов дрожащим голосом, видя, как капитан на мгновение бледнеет куда сильнее, чем обычно в таких ситуациях. — Спок… — Нет, капитан. Простите, — извиняется Пашка неизвестно за что, опуская взгляд. Он и сам дружил с теми, кто был в десанте, а коммандер Спок был его наставником в Академии и… Додумать он не успел. — Энсин, необходимо поднять десант. Тела, — выдавил Джим, пытаясь сохранить остатки самообладания. — И медиков в транспортаторную. — Капитан, сэр, мы не можем, — тихо отозвался Сулу. — Сейсмическая активность на планете вызвала помехи, транспортатор не наводится на координаты. — Десант на шаттле? — Не можем, сэр. В атмосфере слишком много этого чертового газа, и он взрывоопасен, — вновь отозвался Чехов, отрываясь от научной станции, и видит бог, это не его темноволосая макушка должна там мелькать сейчас! — Хоть что-то мы можем, черт возьми? — вспыхивает Кирк. Его люди сейчас там, и он молится, чтобы это сенсоры лгали, чтобы случилось чудо, и они обнаружили семь человеческих жизней сохраненными. Или одну нечеловеческую, зеленокровную, остроухую… Хотя бы Его. Джим и сам пугается того, что в своей тихой молитве их звезднофлотскому богу допускает возможность обменять шесть жизней членов экипажа, блестящих ученых, смелых людей, чьих-то жен, мужей, родителей на жизнь своего первого офицера. Своего коллеги. Друга? Другом для него был и будет Боунс. А отношения со Споком и спустя три года исследовательской миссии для Джима — загадка: они не лучшие друзья, ближе, чем коллеги… а со стороны — как старая супружеская чета: сварливая и правильная жена, муж — распиздяй и алкоголик, но распиздяй изобретательный, а потому их семейная лодка «Энтерпрайз» все еще бороздит те самые последние рубежи… Джим беспомощно смотрит в сторону научной станции и не находит глазами идеально прямой спины, иссиня-черных волос, острых кончиков ушей… и мостик впервые за все это время пустой. Пустота осязаема, она холодная и давящая, и разорвать ее может лишь набившее оскомину «нелогично, капитан», но произнести это теперь некому. Его больше нет. Осознание услышанного несколько минут назад рапорта накатывает с такой силой, что схватывает дыхание, в голове мелькают отрывки доклада Паши: «землетрясение», «газ», «обвал», «живых не обнаружено», «никого»… Он не верит, но факты — упрямая вещь. — Чехов, сканирование? — Все еще ничего, сэр. Сейчас мы можем только ждать. Газ тяжелый, он осядет в течение пяти-шести часов. Тогда сможем высадиться на планету, или транспортаторы придут в норму. — Скотти? — Монтгомери знал, что хотел слышать капитан, но лишь повторил слова Павла: — Джим, прости. Транспортаторы сошли с ума. Если я их сейчас подниму, это будет еще одним надругательством над телами. — Я понял. Сулу, мостик. — Есть, капитан. Джим ввалился в медотсек, чтобы услышать от Леонарда, что газ ядовит, и если десант не раздавило обломками свода, то они задохнулись. — Джим, я бы хотел сказать, что он жив, но я не могу. Я не знаю, как на вулканца повлияет газ, но, скорее всего, так же, как и на нас с тобой. — С чего ты…? — Джим хотел спросить, с чего тот взял, что он именно о Споке пришел спросить, но Маккой лишь покачал головой: — У тебя на лице написано «верните мне моего старпома кто-нибудь». И я не знаю, что тебе сейчас налить. — Ничего. Смена еще не кончилась. А потом я приду, и та хрень, что ты мне нальешь, должна быть забористой… Я не верю, Боунс. Мы выбирались из таких задниц… Неро, Хан, Кролл, деревья-убийцы и прочая неведомая хуйня, Леонард! А тут рядовая миссия, поиск гребаного дилития в этих гребаных стабильных и сейсмоустойчивых пещерах! Сканеры не засекли никакой нестабильности, ничего! А теперь не могут засечь живые организмы на планете. Ну не могли они так глупо погибнуть на самом простом задании. Он не мог! — Джим с силой набрал в легкие воздух, выдохнул, чувствуя, что слезы так и остались на уголках глаз, и запретил себе думать, что Спока, его первого офицера, тенью следующего за ним на каждой самой невыполнимой миссии, наверное, придется собирать по кускам в какой-то пещере на безымянной планете. В груди, меж ребер сдавила тупая боль, и Джим, дойдя мостика, никак не мог понять, какого черта так накрывает. Друзья, да. Они много спорили, прикрывали друг другу спины, играли в шахматы, и все! Но он бы умер за Спока. А Спок, вулканец-пацифист, едва не убил сверхчеловека, когда тот загнал Джима в гроб. И убил бы. И не пожалел. Откуда в нем эта уверенность, Джим не знал, как и не знал, откуда желание стереть в порошок большой кусок минерала, отнявший у него нечто настолько важное, что он еще не до конца осознал масштаб потери. После сданной смены он не пошел к Боунсу. Ноги привели в свою каюту, руки смахнули со стола набор трехмерных шахмат, а глаза защипало от сдерживаемой влаги. — Да что со мной, черт возьми? Мы сто раз могли погибнуть. В той Вселенной — раньше я скопытился, здесь ему не повезло… — и он не смог сдержать первый, какой-то беспомощный всхлип. Дверь в общую ванную он не запирал. Оказалось, и Спок тоже. В этом плане они давно притерлись и не доставляли друг другу никаких неудобств. Джим нажал на панель, створки шлюза разошлись, и в нос сразу ударил аромат вулканских благовоний. Господи, он медитировал здесь три часа назад и был жив! И Джим делает шаг внутрь, осматриваясь тут, как в первый раз. Все было на своих местах: у этого Спока не было коллекций оружия, книг или чего-то еще — набор шахмат, таких же, как и в каюте Джима, рабочий компьютер, личный падд, коврик для медитаций, немного гражданской одежды, форма, какой-то ящик и вулканская арфа каатира на нем. Поддавшись соблазну, Джим взял в руки инструмент, способный издавать удивительно красивые звуки, отложил ее в строну и открыл незапертый ящик: всегда было интересно, что там может храниться… Внутри была она. Электрогитара. Черно-зеленый корпус из хорошего дерева, автограф на деке… Джим перевернул и увидел надпись: «Не нужно быть идеальным. Будь собой!». Подписала гитару какая-то Аманда. — Его мама, — шепчет Джим, нежно касаясь пальцами грифа и осторожно цепляя нижнюю струну. Звучало чисто. Еще бы, учительница музыки не подарила бы сыну плохой инструмент. — Интересно, он умел играть на ней? Почему я не слышал? Ответ был ниже — куча примочек, позволяющая подключаться через компьютер и записывать музыку в наушниках. Спок сочинял музыку? Влезть в компьютер оказалось очень просто — старпом ничего и не прятал. И Джим быстро обнаружил папку с пометкой «Личное». В папке был лишь один трек и один текстовый файл. Джим иногда, играючи, смеха ради, мог взломать личные аккаунты студентов Академии Звездного Флота, поржать над перепиской, голыми фотками и прочей фигней, не испытывая угрызений совести, но это было в прошлом, и сейчас он чувствовал себя так, словно подглядывал за Споком, мастурбирующим в душе — настолько это было сокровенно, и не только для коммандера. Для Джима тоже. Сначала он просто хотел все закрыть и выключить, но не смог. Если Спок мертв (идите к черту, это не так), компьютер отформатируют, и музыка пропадет. И тогда его вулканец умрет окончательно. Умрет, так никому и не показав еще одну сторону себя. А Джим был уверен, что она прекрасна. И нажал на кнопку. Сперва послышалась мелодия вулканского духового инструмента, по звучанию сходного с земной волынкой, и от музыки повеяло ночной пустыней — строгой, холодной, чужой и в то же время невыносимо близкой. А потом в музыку вплелась та самая электрогитара: чистая, порывистая, свободная, будто все подавляемые эмоции Спок передал жестким струнам, заставляя их петь и плакать вместо него. И Джим плакал вместе с ними, все больше погружаясь в переливы музыки, необычной, непохожей на то, что он слышал раньше. Гитара пела, рыдала, любила, ненавидела, рвалась туда, к звездам, а потом домой, к семье, матери и кому-то еще… близкому, нужному… словно говорила с кем-то, а Джим взял и нагло подслушал эту бессловесную исповедь, которая оборвалась спустя три-четыре минуты, а Кирк еще минут пять пялится в одну точку, не в силах совладать с эмоциями, что вместе с музыкой буквально впитались в его кровь, почти отравляя ее. Опомнившись, он поставил музыку на повтор, а сам открыл файл. Текст песни? Но первая же строка заставила сердце сделать кульбит: «Знаешь, Джим, нелогично писать письмо, которое не собираешься отправлять. Но в последнее время логика… предает меня. Потому что не может объяснить того, что происходит. Происходит со мной всякий раз, когда рядом ты. На мостике, на задании, за игрой в шахматы, на спарринге, за обедом я все чаще смотрю на тебя. Да, я и должен, как первый офицер, на тебя смотреть: чтобы знать, что ты в безопасности, не угодил в ловушку, не ранен, не нарушаешь директивы флота, не получил опасный аллерген. Но я не должен смотреть на тебя, так, Джим. Не должен раздевать глазами. Кажется, люди так говорят, да? Вулканцы не терпят излишних прикосновений. Они выматывают, ослабляют ментальные щиты, приносят головную боль, смущают сознание… любые, кроме твоих. Ты можешь хватать меня за руку в минуты опасности или просто потащить за собой по коридору корабля, ты можешь сдавить плечо, трепать мои волосы и делать еще кучу недопустимых в моей культуре вещей. А ты знал, что соприкосновение рук на Вулкане — это аналог поцелуя? За время нашей совместной службы ты поцеловал меня четыреста тридцать семь раз, и даже не догадываешься об этом. А я не могу сказать тебе правды, потому что твои прикосновения слишком желанны для меня, настолько, что я даже придумал логическое обоснование своего недостойного поведения. А вчера ты умер, Джим. И несколько минут я думал, что вновь не спас самого дорогого человека. Тогда маму не спас… теперь тебя. И самоконтроль покатился к черту. Вместо того, чтобы медитировать сутки напролет и восстанавливать ментальные щиты, я сижу и пью горячий шоколад. Знаешь, это ведь аналог алкоголя для вулканцев. И я сейчас, как говорит доктор Маккой, мертвецки пьян. Поэтому впервые за много лет вновь беру в руки гитару: в голове сумбур, и словами я не могу объяснить все, что чувствую сейчас… могу с помощью музыки — мне не досталась мамина кровь, разве что кроха ее таланта. Жалкая, но ее должно хватить. Ты спросил, как перестать испытывать чувства, Джим. Никак. Их можно контролировать, как я делаю обычно, или не контролировать, как это со мной сейчас, но они есть. И никуда не денутся, когда я избавлюсь от алкогольной интоксикации и восстановлю ментальный контроль. Но пока его нет, я вспомню мамины уроки музыки и сыграю для тебя то, что чувствую. Музыка честнее слов и смелее их. Даже если она так и останется не услышанной никем. С помощью музыки и приличной дозы алкоголя я, наконец, смогу признаться себе… признаться тебе мне не хватит смелости, когда ты откроешь глаза, ведь ты предпочитаешь женщин, наверное, да и вообще… вряд ли предпочитаешь того, кого зовешь бесчувственным роботом. Я недостаточно пьян, чтобы отправить это письмо, но сейчас… Я смогу признаться себе, что… Что я… Я тебя люблю, Джим». Мелодия крутилась на повторе, а Джим перечитывал письмо до тех пор, пока от слез не стало плыть в глазах. Он читал и понимал, что чувствует то же самое. Он тоже смотрел, тоже хотел, тоже прикасался, тоже… Тоже любил! Вот оно, Боже! Не дружба. Много больше. Любовь. Именно любовь сейчас заставляла сердце ломать ритм, именно любовь слезами проливалась, когда он уткнулся лицом в сложенные ладони и взвыл под звуки гитары, выворачивающей душу наизнанку. Все это время он искал чувств, искал любви в мимолетных связях и увлечениях, а он был рядом. Спок был рядом. Весь корабль, вся команда видела, как их тянет друг к другу, даже Спок, вулканец, повернутый на логике и контроле, все понял еще год назад! А теперь его нет. — Джим, ты не пришел после смены… Джим, у нас тут траур, а он музыку слушает! — услышал он недовольный голос Маккоя, но потом тот вошел и увидел. — Джимми, что с тобой?! Леонард за пару шагов оказался у экрана, пробежал глазами короткий текст под снова начавшуюся музыку, а потом открыл принесенную бутылку, отхлебнул, сколько смог, и хрипло выдавил: — Да еб твою мать! — Я идиот, да? Приперся сюда, влез в его вещи. Гитару с примочками нашел. Хотел услышать, что он играл, а нашел… вот это. Ну как же я раньше не понял?! — не поднимая головы, прошептал Кирк. — И что бы это изменило? Добавило бы неловкости… — Я его люблю, Боунс. Давно. И Маккой отпил еще, а потом выключил компьютер и почти за шкирку уволок Джима из каюты, бросая взгляд на изящный инструмент и пытаясь отделаться от тех звуков, что сложились в чертову гоблинскую исповедь, окончательно сломавшую его капитана и лучшего друга. *** Шторм улегся не спустя шесть, а спустя двенадцать часов, и только тогда Скотти смог поднять тела. Джим не смог себя заставить пойти туда. Чехов монотонно диктовал фамилии поднятых с планеты людей: — Энсин Райс. Лейтенат Рассел. Энсин Дарси. Лейтенат Новикова. Энсин Трейс. Лейтенант Леви. Коммандер… — Чехов запнулся. — Коммандер Спок. И Джим подумал, что сейчас его можно сдавать в музей восковых фигур, потому что кожа и мышцы лица будто застыли маской. Но как все орало внутри… Бежать туда, в транспортаторную, увидеть… Но ноги не держали. Из ступора вывели маты Маккоя на том конце коммлинка. И Джим побежал. Ворвался в транспортаторную в тот миг, когда Спока в разорванной форменке с развороченной грудной клеткой, уляпанного в зеленоватой крови и смертельно бледного, укладывали на медицинские носилки. — Я не знаю, как. Не знаю. Но он жив, Джим. Показатели низкие, он почти покойник, но он все еще жив, умудряется дышать тем, что осталось от его сожженных легких и качать остатки своей чертовой зеленой крови! Джим, отойди, его в медотсек надо! — проорал Маккой, Скотти оттащил замершего Джима, только сейчас увидевшего, что остальные члены десанта в специальных пакетах, так как тела успели испортиться за половину суток, и Спока унесли. А Джим стоял, не слыша, как его тормошит Скотти. Потом сорвался с места и снова побежал. Но не в медотсек. *** И когда Спок спустя полтора месяца реабилитации, перенеся несколько операций и клиническую смерть, за которую все приняли его лечебный транс, вернулся в свою каюту, то возле компьютера нашел конверт. Письмо на бумаге, что было уже почти забытой земной традицией. В груди странно екнуло, он бережно прикоснулся к бумаге, открывая его и доставая тонкий листочек, исписанный очень аккуратным почерком: «Прости меня, Спок! Ты спросишь, за что? О, причин просто одно большое дохрена! 1. Прости, что влез в твои вещи, думая, что ты погиб! Мне всегда было интересно, что в этом ящике, спросить стеснялся, а потом просто вошел сюда, открыл… увидел гитару, не удержался… Ты уже понял, да? Я слышал ту музыку и читал то письмо, что ты не хотел мне отправлять. Да, я мудак, и, правда, прошу: прости. Наверное, я хотел таким образом попрощаться, думая, что тебя уже нет. 2. Прости, что слушал музыку и рыдал, как сумасшедший, вместо того, чтобы перерыть эту чертову планету и найти тебя раньше. Прости. 3. Прости, что не замечал раньше. Прости, что называл тебя бесчувственным. Я давно уже знаю, что это не так. 4. Прости, что так долго не мог понять, что чувствую к тебе. Не знал, кто ты для меня. Я не смогу сейчас словами выразить это, а играть толком не умею. Поэтому скажу просто: Спок, я люблю тебя. Очень-очень сильно. Я думал, сдохну, если тебя не найдут живым… Я люблю тебя. Р.S. Играй на гитаре чаще, ты это делаешь очень красиво. Если тебе достались крохи таланта твоей мамы, она была даже больше, чем гением. И да, пошли на свидание? Сегодня в 22.00? Пожалуйста?» Спок читал, чувствуя, что у него дрожат руки. Сначала он злился, когда его тайна, так бережно хранимая даже от самого себя, раскрылась, но завершение письма… Сейчас 20.00. Еще два стандартных часа. Чтобы собраться, нужно не больше тридцати минут. И Спок берет в руки гитару.