Хрупкий сахар

      Тонкий тюль золотистого оттенка развевался тёплым ласковым утренним ветерком. Он сидел в плетёном кресле-качалке и, умиротворённый, наблюдал за неторопливым восходом солнца. Сколько он уже подобных видел, но зрелище никогда не надоедало.       Шустрый и непослушный, один из лучиков света прорвался сквозь заслон высоток и завесу пушистых облаков, попадая прямо в глаз невольному наблюдателю. Скорее инстинктивно Юнги поднял руку, защищая зрение, и тут же остановился взглядом на ней, видя будто впервые.       Солнечный свет не был благосклонен к нему, и хоть любой другой увидел бы обычную ладонь, ничем не примечательную, но он видел. Видел все морщины и трещины собственной древней, ссохшейся, пергаментной кожи. Казалось, дотронься до этой руки и она осыпется на пол горсткой пепла. Мужчина хмыкнул — какой же всё-таки порой обманчивой может быть внешность – для обычных смертных, чей глаз не был способен увидеть истину, он выглядел лет на двадцать пять. Да и рассыпаться он совершенно не планировал.       Вернув руку на подлокотник, он слегка оттолкнулся ногами, раскачивая кресло, и прикрыл глаза в надежде урвать у вселенной ещё хотя бы несколько минут покоя. Но не судьба — за его спиной раздались тихие, почти неслышные шаги.       — Опять ты тут? Греешь свои старческие косточки на солнце? — раздался хриплый со сна голос, и под шорох ткани его обняли со спины.       — Когда тебе будет столько же, сколько и мне, вот тогда ты поймешь, что над старостью не шутят и больные суставы — это то ещё мучение.       — Боюсь, до твоего возраста я никогда не дотяну, скорее в пыль сотрусь, — со смешком заметил собеседник. И, добавив игривости в голос, произнёс: — Пошли в кровать, я слышал, что прогревание очень полезно для суставов, а я хорош во всём, что касается горяченького.       — Чимин, ты знаешь, что у тебя нет совести? — обречённо вздохнул Юнги. — У меня и так зад болит.       — Ну я же тебе предлагал поменяться местами, ты сам отказался, — хмыкнул Чимин.       — Я слишком стар для этого дерьма, а ты и рад пользоваться. Будь я моложе лет на пятьсот, ты бы сидеть не смог.       — Да-да, Юнги, рассказывай, ага. Тебе что тогда, что сейчас просто лень что-либо делать. — И резко, крякнув от натуги, брюнет слитным движением вытащил своего любимого, но вредного парня из облюбованного кресла. — Я же позволяю тебе лежать брёвнышком и наслаждаться происходящим, не прикладывая почти никаких усилий.       — Эй, ты совсем берега попутал? Хочешь неделю на коврике в ванной спать? — поддерживая перепалку, в шутку возмутился Юнги, брыкаясь. Если бы ему вдруг вздумалось быть серьёзным в этот момент, парой переломов вряд ли бы обошлось, но за многие столетия жизни он давно научился контролировать силы. — Ты кого бревном назвал?       — Тебя назвал. Ты моё любимое бревнышко, — бросив вырывающуюся ношу на кровать, парень провоцирующее улыбнулся и прижал худое тело к матрасу, заведя руки своей жертвы за голову: — Хотя ты скорее мороженое — сладенький, с молочно-белой кожей, вечно ледяными кончиками пальцев… Так бы и съел.       — Смотри не подавись, — скептически выгнув брови, произнёс Юнги.       — Если что, это будет сладкая, желанная смерть.       И пухлые губы мягко, едва касаясь, покрыли лёгкими поцелуями лицо напротив, медленно спустившись по линии подбородка к шее. Зубы игриво сомкнулись на мочке маленького ушка:        — Но ты же не будешь столь жесток ко мне?       — Я бы на это сильно не рассчитывал, — сначала ласкающе огладив ладонью пах, а после, в отместку слегка сжав напряженное естество в кулаке, ухмыльнулся старший.       — Думаю, мне известен способ, как можно усмирить даже столь жестокое божество, — притворно вздохнул Чимин, раздвигая ноги своего парня, оглаживая бёдра и устраиваясь между ними.       Проворные шустрые пальцы развязали узелок пижамных штанов и уже забрались под резинку боксеров.       — Знаешь, если мороженое начинает таять — его нужно облизать.       — Ну так оближи, — слегка оттянув отросшую тёмную шевелюру, нетерпеливо рыкнул Юнги. — А то только и можешь, что… — дыхание перехватило, когда шершавый язык прошёлся по всей длине его возбужденного члена, —…языком молоть.       — Что-то мне подсказывает, что это его свойство тебе очень даже по душе, -на мгновение оторвавшись от лакомства, сказал Чимин, впрочем, почти сразу же возвратившись к нему.       Туго обхватив чувствительную головку пухлыми губами, он принялся посасывать её как самый вкусный в мире леденец, помогая себе руками.       — Какой же ты всё-таки охренительно сладкий, Шуга.       Хватка на голове чуть не сняла с говорливого парня скальп:       — Ещё раз назовёшь меня так, и я точно тебя вые… — хриплый голос снова сорвался в стон, когда Чимин одним слитным движением вобрал весь член в рот до самого основания.       И, уже не выпуская, раз за разом насаживался на него, втягивая щеки для усиления ощущений. Юнги же хватало лишь на шипение сквозь зубы. Тело не слушалось своего владельца, выгибаясь навстречу ласкающим губам, и единственное, на что хватало самообладания, — не порвать к чертям простыни. Его парня такое расстраивало.       Мышцы вздрогнули в последней судороге наслаждения, и мужчина излился в рот Чимина.       — Какое всё-таки вкусное мороженое, — собирая и слизывая с пальцев последние капли спермы, довольно заурчал парень, поддразнивая. А после, упав рядышком и заглянув в глаза, произнёс: — Ты действительно похож на сахар: весь белый, даже твои волосы без желтизны, и такой худенький и хрупкий, что, кажется, дотронься — и ты рассыпешься. Поэтому, несмотря ни на что, я всё равно буду называть тебя Шугой.       — Ты сам то хоть понимаешь, насколько по-бабски звучит это описание? — лениво и разморенно поинтересовался блондин. — Специально нарываешься?       — Отчасти, — в глазах парня плясали бесенята.       Его движения почти невозможно было отследить — казалось, даже пылинки в воздухе не сбились со своего курса — но уже в следующее мгновение Чимин оказался опрокинутым на спину, а сверху на нём гордо восседал Юнги. Серебристые пряди его волос развевались лёгким летним бризом, что долетал из открытого настежь окна. Заворожённый зрелищем, младший пропустил тот момент, когда его запястья оказались привязаны к кованой спинке кровати.       — Никогда. Меня. Не. Провоцируй, — наклонившись, с оттенком угрозы произнёс мужчина, опаляя губы напротив собственным дыханием.       — Так было бы слишком скучно.       — Да? Ну, не думаю, что ты сможешь сейчас заскучать, — ухмыльнулся Юнги, зажав соски и потершись ягодицами по каменному возбуждению под ним.       Тягуче медленно он сполз ниже по телу под ним, проведя языком влажную дорожку в ложбинке чётко очерченных мышц пресса, по пути стягивая до колен пижамные штаны, под которыми ничего не оказалось.       — Знаешь, мне нравится эта твоя привычка — нижнее белье для тебя действительно излишне.       — Я учился у лучших, — сглотнув, прохрипел не слушающимся голосом Чимин, что с замиранием наблюдал, как увитая венами кисть властно обхватила его член, размазывая по всей длине выступившие капли смазки.       В изящном теле, расположившемся на нем сверху, было столько затаённой силы и грации, что даже просто потянувшийся к тумбочке за смазкой мужчина показался в этот момент самым соблазнительным зрелищем за всю недолгую жизнь парня.       — Лесть тебе не поможет, дорогуша, — набирая дорогого лубриканта из тюбика, фыркнул старший.       Растерев вязкую жидкость между ладоней, Юнги сначала провёл ими по всей длине члена младшего и только после, щедро смочив пальцы, принялся за собственную задницу, неторопливо растягивая ставшие податливыми мышцы.       — Господи, Юнги, ну давай же, — фиксирующие запястья ленты натянулись, оставляя на загорелой коже белые следы. — Ты ведь тоже этого хочешь.       О, блондин прекрасно знал, как сейчас выглядит, и бесстыдно пользовался этим: закушенная от удовольствия губа, немного впалый живот, к которому прижался вновь возбужденный член, выгнутая в пояснице спина и пальцы, неторопливо его готовящие. С год назад только от такого зрелища Чимин спустил в штаны, ни разу до себя не дотронувшись. Впрочем, ни один из них не был железным — сжав желанный член у основания, Юнги направил его в себя, плавно насаживаясь под собственное тихое поскуливание. Опустившись до конца, он остановился на мгновение, переводя дыхание, а после начал двигаться так же мучительно медлительно — отказываться, пусть и от столь мелкой мести, мужчина не собирался.       — Юнги-яяя, — охрипший от тяжелого дыхания, прохныкал его любовник, подаваясь вперед, но не достигая в порыве успеха. — Ты, конечно, бессмертный, но если ты продолжишь так и дальше, то я умру раньше, чем кончу.       Но тот оставался глух к мольбам, хотя постепенно сам уступал собственному телу, насаживаясь на член всё резче и чаще, его ногти впивались всё глубже в бока парня, пока он, прерываясь на гортанные стоны, оставлял в районе шее и ключиц засосы с поцелуями.       — Пока я не позволю, ты даже не подумаешь умирать, — заглянув бездонными омутами в любимые глаза, как заклинанием припечатал Юнги, одним лишь своим желанием развязывая пленяющие ленты.       В то же мгновение сильные руки подхватили его бедра, приподнимая и позволяя брюнету беспрепятственно вбиваться в податливое тело, задавая темп.       — Люблю тебя, — выдохнул Чимин, перехватывая губы напротив в поцелуе, сталкиваясь носами и оттого немного глупо улыбаясь.       — Люблю тебя, — вторил Юнги, вдохнув оргазменный стон любовника и почти тут же последовал за ним, чувствуя сжимающиеся пальцы на собственном члене и разливающееся тепло семени внутри.       Так они и повалились обратно на кровать, расслабленные, утомленные, в объятиях друг друга, ещё пару минут просто пытаясь восстановить дыхание.       — Знаешь, когда ты сверху — ты просто божественен, — с толикой восхищения произнёс младший, легкими движениями руки продолжая ласкать любимого.       — Мне положено, я же бог, — мягко улыбнулся мужчина.       — Ну хорошо, ты был божественно божественен, тщеславная ты зараза.       — Какой ты всё же забавный порой, — глаза его лучились теплом и нежностью. Приподняв руку, он пальцами очертил контуры лица напротив. — Давай разделим мою вечность на двоих?       — Юнги? — немного ошарашенно спросил парень.       — Я давно стал легендой, у которой нет другого смысла для жизни, кроме как любить тебя, — блондин произнёс это легко, не запинаясь, лишь небольшая складка, залёгшая между его бровей, давала понять, что ответ его действительно волнует.       — Но… Что будет с тобой?       — Стану немного слабее, может, чаще буду спать, но не более, — и, взяв лицо любимого в ладони, ободряюще улыбнулся: — Я не умру до тех пор, пока будет храниться хоть какая-то историческая память обо мне. И ты вместе со мной, если не пожелаешь оставить меня раньше.       — Не пожелаю, — горячно сказал Чимин, притягивая своего бога в объятия. — Я хочу провести с тобой вечность.       Где-то далеко, в горах Кореи, куда давно не ступала нога человека, древний алтарь треснул напополам — одинокий бог-скиталец, рождённый из молитв первых людей, наконец, разделил свою жизнь со смертным, обретя дом и покой.