хён!

      Комната, за которую Чонгука уже давно бы упекли в лечебницу для душевнобольных, была его достоянием. Его гордостью, его смертным грехом, его самыми лучшими воспоминаниями и самыми грязными мыслями. Иногда Чона тошнит от самого себя, такое случается довольно часто. Он привык. Привык, что хён всегда рядом с ним.       Смотрит на него. Смотрит из каждого угла, с потолка и дверного проёма, с каждого сантиметра стены напротив окна. Из окна он тоже смотрит. Смотрит самыми разными взглядами: взглядами, полными отчаяния и грусти, озорными огоньками счастья, нечётко проглядывающими на грязной мятой бумаге.       У Чонгука есть любимая фотография хёна. На ней хён плачет. На его лице нет эмоций, а из пустых, таких красивых и возбуждающих Чона своей чернотой и бездной, без бликов, с узким и почти до оргазма красивым изгибом века глаз, льются слёзы. Чонгук мечтает попробовать их на вкус.       Пройдя немного по шелестящему от множества обрывков газет и исписанной мятой бумаги, полу, местами неприятно поскрипывающему, парню попадается на глаза потертая и уже запылившаяся толстая тетрадь. В ней Гук любит писать. Писать письма, которые он навсегда оставит черновиками. Письма, которые так и останутся без адресата. Чон не возьмёт её. Не сегодня.       — Хён… Мой дорогой хён, — на последнем слове голос Гука немного подрагивает, — я так долго ждал тебя… — смотрит уже покрасневшими от нежеланного и чересчур эмоционального припадка глазами на пожелтевшее фото.       Утерев влажные и напряжённые щёки своим, уже изрядно загрязнившимся от ярко-алых поблёскивающих пятен, кристально белым рукавом рубашки, Чон опускается на колени:       — Хён, ну неужели ты совсем не видишь, — Чонгук уже не может сдержать накатившие слёзы. Уже больше не хочет, отчего его голос срывается, выделяя последние несколько слогов. — Неужели, — нервно улыбается, сжимая в руках, на которых уже выступали напрягшиеся вены, и без того мятую плотную выцветшую бумагу, — ты совсем ничего не помнишь?       Повисло терпкое молчание, растворяющее Гука. Растворяющее всю его печаль, словно спиртом грязь в кровоточащей ране, причиняя боль. Парню это нравилось.       — Хён, ты снова увидишь тот летний день. И ту цикаду, которую я поймал для тебя. Я обещаю, ты снова увидишь меня, хён. Я обещаю.       С облегчением выдохнув, парень ещё с минуту оставался неподвижно, сидя на коленях, боль от которых была ноющей и раздражающей каждый нерв, рассматривать фотографию.       Юнги в неподвижной и какой-то даже глупой позе сидел и смотрел себе на руки, развернутыми ладонями в направлении опущенной головы. Только Чонгук и сам Юнги знали, что он так бережно держал в руках в момент, отснятый старой камерой, которая с разбитым объективом и потрепанными металлическими боками валялась где-то среди чонгуковой «коллекции», чьи экспонаты с таким благоговением хранил их владелец.       Взгляд у старшеклассника на выцветшей картинке был каким-то бессмысленным, ничего не значащим, а из глаз ручьями лились маленькие блестящие горошинки слёз. Мышцы на лице были напряжены, что создавало эффект некоторой… болезненности?       Чонгук одёрнул себя при этой мысли. Бережно уложив смятую фотографию с выцветшей картинкой между страниц своего «дневника», Гук потянулся в карман за телефоном. Юнги ничего не ответил на его сообщения, но это нисколько не удивило последнего. Усмехнувшись непонятно кому, Гук, выпрямив затёкшие и уже ноющие колени, направился к деревянной двери, в проём которой он сам уже не вмещался, заставляя хрустеть разноцветный бумажный снег под его ногами.

***

      Юнги нервно переминался с ноги на ногу в заполненном снующими туда-сюда сотрудниками в офисных костюмах и офицерами в форме, душном холле. Во всём этом беспорядке он видел свою, давнюю и уже успевшую неплохо так забыться, обыденность. Он прекрасно улавливал запах кофе и звуки работающей кофемашины сквозь весь этот шум.       Как же, разгар рабочего дня. Да ещё очень любопытное дело, вводящее в депрессию детективов и в тупик расследование. В отделе, всё, как и везде. Юнги не видел отличий. Наблюдая за метающимися коллегами, Мин пытался почувствовать себя частью этого слаженного механизма. Былое вернуть ему очень хотелось бы.       Его беспорядочный поток мыслей прервал всё тот же нагловатый, но теперь немного нервно подрагивающий голос вчерашнего «сопливого пиздюка»:       — Добрый день, хён! — несмотря на нервы, взгляд Чонгука оставался всё с такими же искрящимися радостными чёртиками в его тёмных, как у Юнги глазах. — Вот же, встретиться так… — он запнулся на секунду, подбирая слова. — А впрочем, теперь мы напарники. Я — Ваш босс, а Вы — мой подчинённый. — «Вот так-то!» — мысленно проговорил за него Юнги радостной и звенящей интонацией, после чего немного поморщился от слишком широкой и сверкающей белизной зубов улыбки младшего.       Мин ожидал немного другого от своего тонсена-начальника. Например, что тот будет болтать без умолку и нести всякую чушь не по делу, чем вызывал бы у Юнги удручённо-разочарованный вздох. Но «инспектор-Чон» не произнёс ни слова после слишком слащавого, по меркам Юнги, приветствия, до самого конца их похода в зал совещаний.       В прохладном помещении, посредине которого находился небольшой алюминиевый стол, на чьей гладкой поверхности отражался яркий холодно-белый свет ламп, было ещё несколько персон, одетых в гражданское. Выражения их лиц были настороженными.       Один рослый, в длинном плаще, белой медицинской маске и очках о чём-то увлечённо беседовал с более низким парнем с очень громким голосом. Юнги особо не было интересно, о чём так яростно они спорили, но, видимо, рано или поздно, пришлось бы. Чонгук, видимо, тоже заметивший звонкий голос парня рядом с очкастым, схватив Юнги за локоть, без лишних вопросов потащил его в сторону оппонентов. Мин снова хотел сгладить обстановку парой крепких словечек, но мёртвая хватка Гука заставляла Юнги, хоть и давясь, проглотить их.       Мин не успевал перебирать ногами, неуклюже шатаясь из стороны в сторону, пытаясь поспеть за рослым парнем, вцепившимся не потерпящей отказа хваткой за локоть Юнги и неутомимо быстро тащащим его к «громкой парочке».       — Я ставлю всю съеденную тобой на той неделе жратву на то, что это убийство. Убийство, мой дорогой Ватсон, у-бий-ство! — выделяя каждый слог, произнёс парень рядом с очкариком своим походящим на скрипку, звенящим голосом, вероятно, едва сдерживающим смех с собственной шутки.       — Да фигня это! — презрительно фыркнул очкарик, кажется, не имея более аргументов и желания для спора со «скрипкой».       Эта парочка напоминала Юнги те комичные сценки из теле-шоу, которые не вызывали у него даже полуулыбки «испанского стыда» за глупости, вытворяемые актёрами.       Чон, всё ещё не выпуская уже ноющую конечность Мина из захвата, прервал их оживлённый спор, за что последний был несказанно ему благодарен.       — Так убийство или суицид? — вопрос звучал бы уместнее, если бы Чонгук сказал его в более непринужденной интонации, отличной от его бодрой и любопытной. Вследствие этого, «скрипка» недоумённо взглянул на Гука, а очкастый напряг мышцы на лице и медленно перевёл на него взгляд, холодно произнеся:       — Убийство. Точно.       В ответ на констатируемый очкариком факт, «скрипка» лишь кивнув головой, немного потише, спокойнее и несколько приветливее прежнего изрёк:       — А… малыш-инспектор, привет, — Юнги еле-заметно ухмыльнулся новому прозвищу «сопливого пиздюка». — Тут как раз принесли копию дела для тебя, — протягивает небольшую картонную папку с печатным номером. — А это тот самый «хён», да? — парень перевёл свой, уже не столько задорный, сколько мрачный взгляд на Юнги, приподнимая уголки губ в ухмылке.       Мину не понравился этот его "жест", но говорить об этом парень не хотел.       Чонгуково "да" прозвучало как-то слишком уверенно, будто он отвечал больше на свой мысленный вопрос, а не коллеги.

***

      Листая страницы полицейского отчёта, все заполненные черными печатными буквами, иногда с рукописными записями и прикреплёнными скрепкой фотографиями, Юнги, облокотившись на холодный железный стол, будто незаинтересованным взглядом рассматривал и пытался вдумываться в смысл всех этих слов.       Ему не был интересен этот документ вообще, ведь самое занятное прямо сейчас валялось в полной крови ванне с перерезанными венами в нескольких кварталах от участка. Юнги облизнул сухие губы, немного от того предвкушения, которое витало в его голове неопределённой мыслью.