хён!

      Очередной вызов. Очередная ревущая женщина, бесконечно утирающая расплывшийся мерзкими пятнами по лицу макияж. Очередные люди, противные шепотки которых отдаются в сознании тихим, но достаточно раздражающим фоновым звуком белого шума. Так скучно, но так не хочется останавливаться. Будто все эти люди, слёзы, запахи, звуки — всё слилось в одно целое, что плотным капканом стиснуло жизнь Юнги меж своих острых кольев. И не отпускает же, сволочь. Так и просит остаться, тихим, мелодичным детским голоском, что иногда срывается на сиплый хрип, моля отчаянно: «Останься! Не уходи, прошу...» — заставляя сжать кулаки до белёсого оттенка напряжённо натянутой кожи. Но Юнги знает, что этого нет, что Чонгук — иллюзия, которую так хочется принять за реальность, обречённо цепляясь за призрачную детскую ручку в надежде ухватиться. Что Чон не верит, а может, и не хочет верить в очевидное, но Юнги покажет Гуку всё, от чего сам пытался убежать. Больше он не собирается прятаться.       — Она… Она бы никогда, понимаете, никогда?! — всхлипывала худая женщина в старомодном пальто и шифоновом шарфике, что теперь небрежно растрепался на шее, и указывала на обездвиженное тело, медленно покачивающееся из стороны в сторону, вызывая тихий скрип натянутой верёвки. — Боже мой! Как… не может быть. Ты… Ты! — заплаканными глазами взглянув на Мина, воскликнула женщина. — Ты ведь знаешь, что это она не сама, да? Ты… ты определённо знаешь. Да, именно, вы ведь всё врёте. Просто шутите, да? — истерический смешок слетает с губ со смазанной помадой бордового цвета. Подчеркнув про себя «Стадия: отрицание», Юнги лишь удручённо выдохнул, спокойно принимая всё, что старушка готова на него вывалить. — Ты же можешь доказать это? Можешь, конечно, можешь. Для этого ты тут.       Высвободившись из жилистых рук мужа, на которых явно выделялись напряжённые синие линии вен, женщина надвигалась прямо на замершего в проёме Мина, что даже пальто снять не успел, лишь держал в подрагивающих руках мобильник, проверяя адрес. Но всё верно: повешенная, труп двухдневной давности, на месте преступления только прибывшая мать и небольшой наряд полицейских, что лишь презрительно косились на Мина. Конечно, ведь Юнги заплатят прямо на месте, а им ещё месяц до зарплаты жить. Но, кажется, в грустных глазах мужчины, что сидел подле дверного проёма, читалось лишь отчаяние без намёка на рациональный ответ и реакцию.       Мин попятился в сторону, пересекая, наконец, линию порога, наблюдая за взглядом блестящих от слёз, покрасневших глаз женщины, обрамлённых в сморщенные веки, преобрётшие тёмно-коричневый оттенок из-за бессонных ночей. Та смотрела с надеждой и некоторой горечью отчаяния, пытаясь найти спасение — а может, и оправдание — в непроницаемом, но сейчас несколько удивлённом лице Юнги. Задержав взгляд на тёмных зрачках меж узкого, по-лисьи выгнутого разреза глаз, женщина лишь хрипло выдохнула, сдаваясь. Огоньки надежды окончательно потухли, оставляя лишь стеклянный оттенок на блёклой радужке.       «Стадия: примирение», — снова мысленно проговорил Юнги, наблюдая за обессиленным шарканьем, что отдаляется с каждым шагом за спиной, напоследок оставив после себя лишь терпкое молчание. Переведя взгляд на пожилого мужчину, что лишь покачал головой, мол «не надо, пусть идёт», Мин тяжело вздохнул. Никогда не думал, что тишина может быть такой громкой. Даже оглушительной. Хотя, откуда ему было знать, когда маленький мальчик, крутясь вокруг Юнги, напевал какую-то мелодию своим звонким голоском? Одёрнув собственные мысли, Мин перевёл взгляд на мелко покачивающийся из стороны в сторону труп, отяжелевший от выделившейся и теперь скапливающегося внутри трупного яда.       Внезапно Юнги пошатнуло вправо неизвестно откуда возникшей гравитацией, а противный ком в горле, что перекрывал дыхание, заставлял видеть перед глазами лишь кромешную черноту картины Малевича. Опрокинув со стоящей рядом тумбочки стеклянные баночки из-под духов, чей запах приятным ароматом позже раздаётся по комнате вперемешку с тихими вздохами опешивших полисменов, Юнги будто исчез, пропал, не замечая частых ударов шершавых рук по лицу и громких возгласов, призывающих проснуться.       Темнота была такой приятной, тёплой и манящей, что хотелось остаться там подольше. Она окрашивала в смоль все мерзостные картины — воспоминания, что возникали нечётким видением прямо перед глазами, устрашающей, непреодолимой стеной из собственных страхов, возвышаясь перед Юнги, бормоча отрывчатое: «Это ты виноват». Нет, почему? Неправда… Это неправда! Чонгуки, он… ему плохо, он болен, но я помог ему. Я лишь хотел помочь, разве это плохо?       Но Гукки, кажется, совершенно не нужна была помощь, по причине чего тот отчаянно искал своего хёна, чтобы найти в нём ответ. Он ведь не сошёл с ума?       «Но ведь мы с тобой — вместе — не больны, Чонгуки, они лгут, лгут, понимаешь? — тихо, почти шёпотом, словно заклятие, повторял Юнги, будто пытался заставить поверить в свои слова хотя бы самого себя. — А ты, Гукки, ты просто запутался».

***

      Кажется, Намджун очень беспокоится о Юнги, хотя, с чего бы это? Сдавленная улыбка на лице Мина, бледного от передоза буквально всего, больше походит на подделку, хотя является неповторимо искренним оригиналом. Напряжённый взгляд тёмных глаз смотрел куда угодно, но не на Мина, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на чём-нибудь, но не на бесконечно блестящих иголках капельниц, украшавших металлической вереницей бессильно костлявые руки Юнги. Смуглые пальцы кружились в вальсе, отплясывая на кожаном подлокотнике низкого стула быстрый ритм, одному Намджуну известный, а пухлые губы сейчас были лишь напряжённой тонкой линией, мелко подрагивающей.       — Эй, Джунни, с каких пор тебя начал беспокоить я? — выделяя последние слово, совсем не ожидая ответа, проговорил Юнги, после чего, горько усмехнувшись, продолжил. — Наверное, с тех самых когда…       Сильная ладонь, до боли сжавшая правое запястье, заставила замолчать, на что Мин лишь понимающе выдохнул. Намджуну нужна помощь как никогда раньше. Кажется, если Ким сейчас не найдёт «Чимина», который смог бы заменить того, чей гниющий труп с перерезанной глоткой нашли в злосчастном номере, то Намджун не выдержит… Поморщившись от неприятных воспоминаний, Юнги хотел было прервать нависшее тяжёлой атмосферой молчание чем-то вроде «ничего страшного, я ведь вчера всего лишь пытался убить себя», но тихий, немного хрипловатый голос справа заставил вновь проглотить слова обратно.       — Почему ты всегда выглядишь одинаково? Какого хрена… Да ты, блять, будто ничего не видишь. Ведёшь себя так, будто ещё вчера ты вовсе не пытался нажраться всеми пилюлями, что только смог найти, — Юнги тщетно дёрнул ослабшей конечностью, подминаясь под волю вышедшего из-под контроля сдержанности и самообладания Кима. — Тебе вообще есть дело до кого-то ещё, кроме себя самого?       Юнги лишь промолчал в ответ на обречённый взгляд больших глаз, в которых ещё теплилась слабая надежда на объяснения, что тут же пропала, оставляя лишь стеклянное понимание вперемешку с сожалением. Ему нечего ответить.       — Ну, кто бы сомневался, — удручённо выдохнул Намджун в сторону ссутулившегося Мина, что совсем не ожидал после пробуждения увидеть Намджуна, сидящим подле больничной койки, по левую сторону от которой с противным интервалом в одну секунду отбивал ритм минового пульса аппарат. Можно сказать, он не ожидал, что вообще что-либо увидит, скорее, даже надеялся.       Скрипнув металлическими ножками стула, Ким поднялся, попутно разжимая хватку на уже затёкшей конечности старшего. Тихое «Намджун» вслед удаляющейся фигуре не возымело эффекта, а Ким только прибавил шагу, лишь бы покинуть это помещение с тем, кого здесь не должно быть. Вошедшая медсестра лишь недовольно покосилась в сторону быстро шагающего парня, после, мило улыбнувшись, поднесла очередную иглу к испещрённому шрамами запястью Мина, по-обыденному устало выдыхая.

***

      Шуршащее под ногами море желтовато-оранжевых, грязных оттенков сливалось с мелким дождём, что тихим шумом звучал откуда-то сверху расслабляющей мелодией. Разряженный воздух пах почвой и немного гнилью, отчего Джину хотелось поскорее уйти, покинуть это место, где царствует бездвижная вечность и мертвенная тишина, сопровождаемая свистом ветра. Серое небо резко контрастировало с золотистыми цветами осени, а поблёскивающие стеклянными бликами, опавшие листья кажутся будто лишними, портящими унылый пейзаж. Поёжившись от пронзительного холода воздушного потока, Джин ускорил ранее неторопливый шаг, хлюпая по лужам вперемешку с влажной дорожной пылью под ногами, направляясь к узорчатому чугунному забору, на котором красовались коричневые пятна ржавчины.       Скрипнув тяжёлыми петлями, что с протяжным скрежетом, но всё же поддались, Ким прошёл на маленький участок земли, усыпанный завядшими цветами нарциссов — любимых маминых цветов, что сейчас бесформенной жёлтой массой стелились на чёрного оттенка почве. Резная надпись «Ким» на гранитной плите практически с ней сливалась, но Сокджин всё равно прекрасно угадывал её на потёртом камне, взглядом спускаясь ниже, на чёрно-белое фото женщины, что безразличным взором и напряжённым лицом вызывала эмоцию беспокойства и тревоги. Но Ким знал эту женщину, что теперь бессильной массой лежит под земляной толщей. Так же он прекрасно знал, что она — единственный человек, которому он мог довериться беспрекословно, ведь всё сказанное останется здесь, с ней. Останется его имя, жизнь и ложь, страх и сожаления.       — Привет, мам, — тихо начал Джин свою исповедь. — Давно не виделись, — горькая усмешка слетела с пересохших губ. — Я очень хотел поговорить с тобой, но времени как-то даже не было. Вернее, я не хотел, чтобы ты об этом знала, но… Думаю, сейчас мне можно об этом рассказать, ничего не утаивая.       Пауза, прерываемая только тихим звуком ударяющихся о гранит дождевых капель, была необходима. Беспорядочные отрывки воспоминаний, слов и действий нужно было как-то разложить по полкам, дабы самому разобраться в этом хаосе. Ким решил, что начнёт с самого начала.       — Его зовут Намджун. Ким Намджун, — повторяет имя больше для себя, будто пытаясь заново запомнить. — Он был мне никем и я хотел всё так и оставить, но… Кажется, я крупно налажал, когда решил выслушать его, — шумно сглотнув, Ким выдержал паузу, после продолжил. — Он говорил обо всём: о том, как он кричал, когда оставался один в комнате, как ему было страшно и одиноко. Но он никого в этом не винил, — «и мне это показалось странным» не было озвучено.       — Мне было сложно спокойно наблюдать за тем, как он плачет. Когда он немного успокоился, рассказал о «Доке», чьего имени, наверное, и не знал. Намджун назвал его другом, — голос предательски дёрнулся, когда Джин проговорил последнюю фразу, хоть и прекрасно знал, что ему никто не ответит. Собственно, за этим он и пришёл, ведь так?       — Этот Док познакомил Джуна с Чимином, который потом понравился ему, — Джин уже не мог просто говорить об этом, не сжимая до боли пальцы в кулак. — Мне это не нравилось. Вообще. Кажется, в тот момент мне не хотелось, чтобы Намджун был открыт для кого-то ещё, кроме меня, и я решил соврать…       Молчание. Снова молчание, которое Джин не хочет прерывать так же, как и снова оставаться наедине со своими мыслями, поэтому продолжает:       — Я думал, что смогу довериться ему, думал, что у меня это получится… Но я врал. Врал ему, себе… Это было ложью, я знаю, но я же хотел помочь, — кажется, теперь Джин пытался убедить самого себя в своих словах. — Он даже полюбил меня, отчего с каждым днём… С каждым долбаным днём мне было всё сложнее посмотреть ему в глаза. Несколько дней назад я решил извиниться за то, что так нагло пользовался его болезнью, но он, как оказалось, всё давно понял. Вчера я позвонил ему, чтобы поговорить, но, кажется, всё испортил. Он снова заплакал… Из-за меня.       Тихое «Джин-хён» в исполнении хриплого голоса, искажённого металлическим эхом мобильной связи, пронеслось оглушительным громом, звучащим отовсюду и одновременно из ниоткуда. Нет. Хватит. Прекрати…       — Я больше не хочу врать, мам. Не хочу быть как ты. Не хочу быть тобой, потому что это очень мерзко и… Не думаю, что у меня получилось бы поверить кому-то ещё, если я сам себе доверять не могу. Прости, мам, — закончив свою речь, «Ким Сокджин» больше не придёт на это треклятое место. Забудет, а может, просто смирится. Но теперь это не имеет значения так же, как и была бесполезна его ложь, что была ему так сильно важна.

Всё оказалось мелочным, ненужным. Бессмысленным.

***

      Сквозь беспорядочный шум, в котором смешались обеспокоенные разговоры и тихое гудение старой кофемашины, Чон едва слышал монотонную речь начальника, что объяснял что-то невнятное по поводу дела. Не успел полный мужчина в костюме и рта раскрыть для очередного предложения, которое Гук, наверное, и не услышал бы, Чон настойчиво прервал его:       — Мне нужны все сведения о Мин Юнги, которые вы только имеете, — на вопрошающий взгляд маленьких глаз Чон лишь вымолвил уверенное «пожалуйста» для пущего эффекта.       — Это ещё зачем? Сам объявится. Что ж, мы его выходок не видели что ли, — начал было отпираться начальник, совсем забывая о чём говорил ещё секунду назад, концентрируя внимание на оживившемся «малыше-инспекторе», как в шутку его называли практически все.       — Он не вернётся, — уже настаивает Гук, молясь всем богам, чтобы этот старикашка дал добро на его план. — Я уверен.       Мужчина знал, что малой не врёт — уж очень явно были близки эти двое, тем более оба были знакомы ещё с тех самых пор.       — Ладно, через час можешь зайти в мой кабинет и забрать флешку, — «чтоб тебя» не было озвучено, а полная фигура, развернувшись, всё-таки направилась в сторону кофемашины, уже закончившей варку крепкого напитка. Чонгук впервые за долгое время был хоть в чём-то настолько уверен, как в том, что ему нужно найти ответы в прошлом Юнги.       Будто это было своеобразной необходимостью, хотя Чонгук прекрасно знал всё о том Мин Юнги, который каждый вечер проводил за самым неприятным для самого Гука действом, вырисовывая на белых запястьях новые алые узоры. Юнги-хён, который сейчас неразговорчивый и будто безразличный, временами заботливый — был Чону чужим. Даже когда Мин, улыбаясь, вручал Гуку его керамическую чашку с дымящимся кофеином, он чувствовал, что с хёном что-то не так. Что его слабая улыбка была лишь прикрытием. А в моменты, когда Юнги тихо стучал по клавиатуре чонового ноутбука, Гук будто знал, что ему необходимо увидеть то, над чем так кропотливо работает хён. Будто это гораздо важнее, чем «да так, просто отчёт пишу» во много раз.       И он узнает, обязательно узнает.

***

      Непонимающий взгляд больших блестящих глаз, что были обрамлены веками с нанесенными тенями телесных оттенков, будто задавал немой вопрос. Аккуратные губы девушки на ресепшене было открылись для уточняющего изречения «а вам к кому?», но Джун не дал сказать ей и слова:       — У меня есть все доказательства для предъявления Мин Юнги, детективу под начальством инспектора Чона, обвинений в пяти убийствах, — было сказано твёрдо, уверенно, нетерпящей глупых вопросов и придирок интонацией. Все в отделе знали значение фразы «пять убийств», которое вызывало самые отнюдь не наиприятнейшие ассоциации. Девушка лишь кивнула, как можно тише сглотнув, после небольшой паузы произнесла:       — Вы можете проследовать в кабинет начальника, Господин Ким, — передавая карточку доступа, которую ранее у него изъяли по причине отстранения от дела. Намджун был уверен абсолютно во всём, даже в не самых желательных последствиях.