Сделай море

Когда Маркус пришел на пляж, солнце было еще высоко над горизонтом. Море было спокойным, как и всегда в начале ноября. Где-то далеко кричали чайки. Маркус всегда чувствовал умиротворение, приходя сюда в этот день. Обычно осенью по пляжам мало кто гулял, так что это позволяло ему побыть наедине с собой и своими мыслями. Как и Норт, которая никогда не пыталась навязываться на эту прогулку вместе с ним — она слишком хорошо его знала. Маркус провел рукой по песку, сгребая его в ладонь и наблюдая за тем, как он рассыпается сквозь пальцы, как холодный ветер уносит его в сторону. Потом перевел взгляд обратно к морю, туда, где оно соединялось со светло-голубым небом. Он вспомнил один из летних дней много-много лет назад, когда они с Норт наконец смогли купить свой собственный дом и усыновить ребенка. Это было не сразу — в смысле, не сразу после «войны», — потому что Норт считала, что им нужно немного времени для создания уюта и стабильности в семье. Маркус был согласен с ней в этом. Поэтому они прождали пару лет, дождались, когда все уляжется. К андроидам, которые хотят усыновить ребенка, относились все еще очень предвзято и недоверчиво, но уже не могли сказать слова против — только пытались отговорить от «живого человека». Наверное, считали, что бездушной машине нужна такая же бездушная машина, но никак не живое маленькое существо. Маркус и Норт были непреклонны. Еще около полугода они приходили в детский дом почти каждый день — по крайней мере, всегда, когда были свободны от разных дел, — чтобы пообщаться с детьми поближе и дать привыкнуть к себе. А заодно и самим привыкнуть к ним. Но последнее не было долгим делом: Маркус уже во второй день заметил, как у Норт меняется выражение лица, когда тамошние дети здороваются с ней. Она сама становилась еще прекраснее, когда общалась с этими чудесными созданиями, когда держала их на руках и играла с ними. Они все были замечательными. Если бы это было возможно, они бы забрали их всех. Но ответственность была слишком высока для них — хотя бы сейчас. Так что андроиды приглядывались к кому-то одному. И, не сговариваясь, они стали чуть больше внимания уделять одному мальчишке по имени Ленни, который на них никогда даже не смотрел, самозабвенно играя с собой. Он был бледным, как мел, рыжеволосым и веснушчатым. Ему было всего четыре года, но его глаза уже были чересчур серьезны — так же серьезны, как у взрослого человека, прошедшего через нечто страшное. У него был шрам, пересекающий уголок тонких губ (как выяснилось потом, шрамов у него было много по всему телу). Ленни не боялся, но относился откровенно недоверчиво, никогда не заговаривал первым, ничего не спрашивал и ничего не рассказывал. На вопросы по возможности отвечал либо кивком головы, либо пожиманием плечами. Чтобы хоть немного заинтересовать его, Маркус однажды принес свой скетчбук. Он был не уверен, что это может быть интересно хоть кому-то, а уж тем более маленькому ребенку, и действовал наугад. Но, к счастью, он не промахнулся. Ленни, услышав фразу «хочешь ли ты взглянуть на мои рисунки?», вскинулся так резко, что Маркус даже испугался за него. Но так он выражал лишь крайнюю степень интереса. Маркус протянул ему свой скетчбук, и Ленни принял его с сомнением, отражавшимся на его детском личике. Следующие несколько часов он не поднимал головы, внимательно исследуя каждый рисунок Маркуса, может быть, анализируя их, следя за цветами и линиями. Он подолгу заглядывался даже на те, которые, по мнению Маркуса, не представляли собой ничего особенного или интересного. Норт сидела рядом с Ленни на коленях, иногда рассказывая о рисунках что-нибудь, но по большей части не раскрывая рта — не хотелось спугнуть Ленни сейчас, когда они наконец смогли найти общий язык. Подумать только. Удивительно. Нашли общий язык — через дурацкие рисунки Маркуса. Маркус мог бы быть польщен, если бы не удивлялся так сильно. На следующий день Ленни встретил их кивком головы и внимательным взглядом. Через пару дней — улыбнулся. Через неделю — сказал «доброе утро». Через месяц назвал Маркуса и Норт по именам. Через полгода назвал их «родителями». Это был долгий путь, но ни Маркус, ни Норт никогда бы о нем не пожалели. Если бы стоял такой выбор, они прошли бы его снова. И снова, и снова. Лишь бы Ленни понял, что может не бояться их больше. И вообще — никогда. Почти ровно через год андроиды вернулись в свой пустующий дом с ребенком, и дом мгновенно преобразился из мрачного в уютный, в такой, в который всегда хотелось возвращаться. (Норт долго думала, что не так и чего именно им не хватает, а потом поняла — для полного комфорта не хватало лишь Ленни. Не хватало мысли, что, стоит им переступить порог, они смогут увидеть его чудесную улыбку. Но теперь все было на своих местах). Ленни был таким же тихим, как и в детском доме, зачастую мог игнорировать вопросы и качать головой на предложение поиграть вместе. Но он говорил с ними, улыбался им и с удовольствием уплетал то, что в свою очередь с большим удовольствием готовила Норт, — и всего этого им хватало, чтобы быть счастливыми. Почти все свое время Ленни проводил за собиранием конструктора, паззлов и роботов. Телевизор он смотрел не больше получаса в день, а читать учился пока с небольшим трудом. Но больше всего он, пожалуй, любил сидеть в мастерской Маркуса — для него там даже было выделено отдельное место в виде кресла-качалки. Он сидел в нем, закутавшись в плед, и пил горячий шоколад или какао, часами разглядывая только-только нарисованные Маркусом картины или наблюдая за самим процессом. Он мало говорил и много думал. Он был тихим и неуловимым, как кот, — иногда Маркус мог долго разговаривать сам с собой, думая, что Ленни до сих пор здесь, когда кресло на самом деле давно пустовало. Но в тот день его шаги раздавались по всему дому, и Норт даже удивленно выглянула с кухни, впрочем, не успев спросить, что такого произошло, — она увидела только его спину в последний момент, перед тем как он пропал за дверью мастерской. Маркус помнил, что он ему сказал. — Папа! Папа! — Его голос был взволнованным. Взгляд Маркуса превратился из задумчивого в нежный, когда он посмотрел на вбежавшего Ленни. Тот тяжело дышал, едва стоя на своих бледных тонких ножках. — Что такое? — спросил Маркус, заглядывая ему за спину и ища Норт. Но ее здесь не было. — Папа! Сделай море. Он так и сказал: «сделай». Не «нарисуй» или «напиши». Сделай. Маркус вскинул брови, тихо хмыкая. — Хорошо, Ленни. Почему такая срочность? — осторожно спросил Маркус, отставляя полотно, на котором он рисовал, в сторону, чтобы поставить чистое. На тот момент Ленни был их ребенком уже два с небольшим года, но он все еще не всегда отвечал на вопросы, которые ему задавали. Маркус и Норт привыкли ничего не ждать. Но тогда Ленни был чем-то взбудоражен и оттого поразительно разговорчив: — Я уже умею плавать! Маркус снова тихо рассмеялся в ответ. Он подумал над композицией минут пять, после чего принялся рисовать. Ленни сидел рядом, мурлыкая что-то себе под нос и не отрывая взгляда от руки Маркуса, которая словно летала по полотну, оставляя краски то тут, то там. Ленни всегда восхищался своим отцом. С того самого дня, когда впервые увидел его рисунки, — восхищался. Всегда — молча. — Сделай волны, папа! Бей руками эту воду! — энергично проговорил Ленни, и Маркус удивленно скосил на нем взгляд. По мальчишке было видно, что сидеть спокойно ему удается с трудом. — Ты был на море, да? А я нет. Но я буду. Когда-нибудь. Буду. Посидим на пляже… с тобой и с мамой… Его взгляд на мгновение стал прозрачным, будто он представлял себе это. Потом он вернулся в реальность и взглядом спросил, почему Маркус замер. Маркус покачал головой, возвращаясь к рисунку. Он был рад видеть своего сына таким. Счастливым, энергичным, свободным. Ленни тогда был кристально чист, Ленни еще не знал ни капли горя. Он уже знал об их прошлом, потому что Норт часто рассказывала ему (разумеется, опуская подробности) всякие истории. Он знал, каким трудом они добились теперешнего положения в обществе, знал, сколько потерь понесли при этом и чего это стоило. Но для Ленни все это было таким же далеким и призрачным, как повести о Первой мировой войне. И Маркус был этому рад. Рад, потому что мальчик и без всех этих ужасов много страдал в своей жизни. (Каждый раз, когда он пытался достать что-то с высокой полки, его футболка приподнималась, и открывался вид на шрамы и ожоги. Ленни не стыдился их, потому что не знал, что их вообще нужно стыдиться, но всегда инстинктивно пытался прикрыть их как можно плотнее. Маркус каждый раз непроизвольно сжимал руки в кулаки и отворачивался; смотреть было невыносимо). В сумме ушло около недели беспрерывного рисования, но Маркус все-таки смог нарисовать для своего сына море более-менее сносным. Ленни этого не показывал, но был безумно счастлив. Он унес картину в свою комнату и повесил на стену над кроватью. Ему было шесть лет, когда у него появилась первая мечта — побывать на море со своими родителями. Но Маркус был здесь один. Всегда — один. Он постарался припомнить, сколько лет прошло с тех пор, как он пришел на этот пляж впервые, но так и не смог. Это было настолько давно, что, может быть, в прошлой жизни. В прошлой жизни умер его сын, когда ему было всего тридцать. Он рос, взрослел, становился мудрее, ходил в школу, в университет, работал, ошибался, исправлял ошибки, дружил со сверстниками, водил машину, ходил на курсы французского, мечтая съездить в Париж, и снимал квартиру на окраине года. Он менялся так же, как меняются и все остальные люди. Потом — умер. Люди все же, как ни крути, были гораздо больше подвержены смертельным заболеваниям, нежели андроиды. И очень часто от них умирали. Маркус снова набрал песка в руку. Так же, как этот песок сыплется сквозь его пальцы, — так же рассыпались и жизни всех тех людей, которых Маркус любил когда-либо. Так же рассыпалась и жизнь Ленни, в то время как он был обречен видеть все это, наблюдать за этим и не иметь сил хоть как-то помочь. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. В городе, вдалеке, уже зажигались фонари. С неба хлопьями падал первый в этом году снег. Маркус поднялся на ноги и пошел прочь с пляжа, чтобы вернуться снова через еще один год.