Всё хорошо

      Иногда я думаю, до чего же он сумасшедший.       Нет, не сумасшедший, псих. Просто псих. Не знаю, что там у него с наследственностью, никогда не спрашивал, а он не рассказывал. Может быть, там уже были психи. Или сумасшедшие. Эпилептики, алкоголики, имбицилы. Почему я всех их кидаю в один котёл? А чёрт меня знает.       Я смотрю на него и думаю, что он псих.       Такой ласковый и нежный, вечно лезет целоваться, когда выпьет. Даже если совсем немного. А иногда и без спиртного.       Временами мне кажется, что он всегда под кайфом. Видел ли я его трезвым хоть раз? А он меня?       Но — боже! — тот случай в Стокгольме. Наци-придурок в первом ряду, который на ломаном английском орал оскорбления и нарывался на драку. Вот урод. Всё было почти отлично, кроме этого мелкого говнюка. Вонял, как забытый кусок дерьма, и портил атмосферу. И тогда наш ласковый и нежный подманил его на сцену — уродыш вылез, то ли совсем мозгов не было, то ли храбрый — и получил по челюсти. А потом коленом в живот. И сцепленными в замок руками по спине. Потом, когда уже упал, псих (вы понимаете, я не об уродыше говорю) ещё со всего размаху пнул его под рёбра, а ботинки на нём были тогда хорошие, Зак посоветовал, где покупать. Секьюрити еле оттащили, кажется, он ещё ударился головой, кровь была. А псих орёт: «Подыхай, ёбаный наци!» — и толпа кричит, но, вроде как, одобрительно. Я даже толком сперва не понял вообще, что происходит, никто так и не переставал играть всё это время. Псих хватает микрофон и быстро импровизирует новые строчки текста, не в рифму, ну и ладно. Песня тогда растянулась минут на десять. После концерта я к нему подхожу — он сидит, как обычно, лимон лимоном, выжатым, конечно — спрашиваю: «Чувак, что это было?» — «А что было?» — глаза поднимает, усталые, красные. Плакал, что ли? Сажусь рядом. И он такой: «Кровь не люблю чужую» — и показывает руку, я сперва не понял, потом смотрю, вроде как слабо-слабо краска размазана акварельная. Наци-кровушка. «Иди мойся, идиот» — «Не могу, устал, посиди со мной» — и мы сидим на полу в гримёрке, слышно, как за стеной шведы что-то шуршат (непонятный язык), Зак и Рой куда-то делись, меня трясёт до сих пор от концерта, зуд внутри и жарко; футболка так и болтается вокруг пояса, мокрая — хоть выжимай, волосы ко лбу липнут, и мне бы в душик, потому что даже полотенце на плечах, и то мокрое, но ласковый и нежный берёт меня за руку — этой своей ладонью в крови, и не пускает, и заглядывает в глаза, проникновенно так, и целует. Как обычно. Никогда не могу понять, отчего это происходит у нас с ним. Но он же пьян или под кайфом, и я тоже пьян. Не в счёт. Целуется он, кстати, отлично, в каком бы состоянии не был. Снова тихий, снова скромный. Как будто и не избивал никого совсем недавно.       Вваливаются Зак и Рой, все в девчонках, с ором: «Устроим шведскую семью!» — сразу становится шумно и жарко, как в сауне. Глядишь — уже и псих улыбается.       Остаток вечера проходит по обычному сценарию, за исключением того, что часа в два ночи шведская Моника хочет, чтобы я трахнул её в зад, поскольку она ещё не замужем (я так понял; вообще спиртное и кокс помогают найти общий язык, где бы ты не оказался). Конечно, не замужем — ей от силы лет шестнадцать, но, может быть, просто выглядит младше. Я обычно с такими мелкими вообще на вожусь, вот Рой — он да, педофил хренов, как его псих называет обычно, но у этой были такие глаза — кругленькие и не по-шведски карие, птичьи глазоньки, и я, дурья башка, соглашаюсь. И уже в процессе понимаю, что Моника эта вылитый наш ласковый и нежный. Который, кстати, тоже здесь, и другая Моника, постарше, кажись, насаживается на его чёткий стояк. «Боже мой, — думаю, — Уэббер, ты совсем с катушек летишь!» И откуда вообще мысли про психа? Может быть, потому, что и псих в своём углу, и Моника подо мной стонут в унисон? Волосы одинаковые, кудрявые, мокрые. Даже губы похожи. Почему ты о губах думаешь, Уэббер? Нашёл о чём думать! Но в какой-то момент кажется — психа стало два, один с девчонкой, второй — подо мной. И вспоминаю, как Рой говорил, что с нашим ласковым такое бывает, да что уж там, сам видел его с Моррисоном, правда, никогда до конца не верил. Мало ли что по пьяни сотворишь. А Моррисон — он, не знаю, прямой как палка, мечта девчонок, всё такое. Но если представить, как оно могло бы быть…       …думаю, в общем, всю эту хрень, и тут слышу, что, кажется, тело подо мной уже не от удовольствия стонет, а от боли, и понимаю, что разошёлся, что это всё та же Моника-шестнадцатилетка, а не псих, что — это меня накрывает вдруг — я у неё вообще первый. Бля, так стрёмно стало. Но это было уже потом, а сперва я кончил. Слез с неё, она вся в слезах, помада размазана, тушь течёт, ну вылитый псих после концерта, как в восьмидесятых ещё бывало. Уползти пытается. Я её обнял, что-то шепчу, и слышу — ржёт, конь грёбаный, из своего угла, псих-психом. А я так разозлился. Встаю, иду к нему, ноги дрожат от напряжения. Девчонка его — его Моника — всё никак не слезает, всё ластится к нему, но псих видит, что зреет разговор и сталкивает её легонько с себя, по попе шлёпает, поднимается и стоим мы, два героя-любовника, друг напротив друга, хуи болтаются, а глаза у него нереальные всё-таки, как дыры.       «Пойдём, — говорю, — выйдем». Он кивает, и мы как были идём в ванную. Там Рой с девчонками, что-то непотребное творит. Содом и Гоморра. Тогда псих подходит к какому-то незнакомому мне чуваку, что-то спрашивает, возвращается и показывает ключи. В общем, через пять минут мы стоим на стокгольмской крыше, видны шпили, небо мрачное, звёзд никаких. «Ты чего ржал?» — спрашиваю. А он в ответ: «У тебя, Джоши, такой вид одухотворённый был, как будто ты в церкви. О чём думал?» «О тебе», — брякаю. Он, гад, ухмыляется и подходит ближе. «И часто, — говорит, — ты обо мне думаешь, когда девчонок ебёшь?» Я что-нибудь хочу ответить, остроумное что-нибудь, но не знаю, что. А псих снова уже ласковый и нежный, и снова целоваться лезет, а рукой уже член нащупывает. Мой. Потому что мы как два придурка до сих пор в чём мать родила. Швеция. И я в таком офиге, что позволяю ему и готов уже поверить всем байкам, которые слышал. Кажется, я уже говорил, что целуется он классно. И стоим мы, как два Адама, под беззвёздным небом, а в крови до сих пор кокаин — у меня, что у него — хрен поймёшь, может быть, он просто по жизни удолбанный. И всё кажется таким правильным. «Джоши, — говорит он, — подрочи мне тоже». «А больше ничего не хочешь?» — «А ты?» — «Я б тебе задницу надрал, за наглость» — «Так давай». Не знаю. Я вообще не такой. Я девчонок люблю. Но эта Моника меня совсем смутила и мысли всякие левые — тоже. И вот мы стоим возле какой-то кирпичной стены с железной лесенкой, ведущей наверх, и я колеблюсь, хотя внутренне уже вполне намереваюсь трахнуть психа всухую, как он говорит: «Забей, я пошутил». Целует меня в последний раз. И уходит. А мне остаётся только додрачивать самому себе под стокгольмским небом.       Обычно я не слишком хорошо помню подобные вечеринки, но эта как-то запала в память.       После этого я следил, чтобы ни одна из моник не была похожа на психа. Иначе так ведь и с ума сойти можно. Стать таким, как он. Но я не хочу. Я-то вижу, как он себе девчонок подбирает — с голубыми глазами и длинными прямыми волосами, высоких блондинок. Чтобы на «Джоши» были похожи. На меня, то бишь. И всех их просит отсосать себе. И мне становится страшно, как подумаю, что у него в голове.       Что, может быть, он действительно сумасшедший.       Что, может быть, какая-то страшная сила внутри него сводит его с ума, заставляет избивать попавшихся под руку наци-уродышей (но их не так много. К счастью? К несчастью?), а потом представлять, как я, его друг, товарищ по группе, делаю ему минет.       А в остальное время — всё хорошо.