Американо с молочной пенкой

      Ночь опускается тяжело на город. Слишком сдавленно и медленно. В такое время хочется пить и молчать, и чем больше, тем лучше, а не вести серьезные разговоры. Не когда вы только что целовали друг друга и признавались в любви.       – У меня самолет утром, – говорит Намджун и тянется за сигаретой.       Джин только сильнее кутается в одеяло и молчит. Ему хочется разучиться говорить, вот прям чтобы совсем. Чтобы не надо было потом объяснять, отчего выдавливать из себя предложения так сложно и почему слова никак не идут в голову.       – Злишься? – сигарета у него между пальцев вишневая, но все равно горькая, а голос уставший.       – Нет, просто… – роняет Джин на рваном выдохе.       Просто Намджун уже в третий раз за последний месяц улетает. Его сумка все время стоит на входе, собранная наполовину. Туфли идеально начищены, пальто без единой складки, а телефон привычно лежит в ладони. Телефон бесит Сокджина больше всего. Утром он отбирает Намджуна на проверку почты, писем от менеджеров, новостей, днем – на всевозможные звонки, а вечером – на работу, работу, работу, и еще иногда – на голос милой девушки из службы доставки. А на Джина времени остается совсем немного. Пара недопитых капель в кружке. Если день хороший, и Джину везет, то Джун пьет с ним цветочный чай перед сном, вдохновлено рассказывает, что бит получился как надо, что слова не пришлось ловить с потолка. Но Джин еще с детства невезучий, до ужаса просто, и обычно Намджуна хватает только на тихие стоны в четыре утра, поцелуи в ключицу и холодные ладони на ребрах.        Сокджин, он же взрослый, он же понимает, что у Намджуна в голове сплошные перелеты и музыка, но ничего не может поделать с тем, что у самого там дом огромный, камин и золотистый ретривер, свернувшийся у ног. И для Намджуна в том доме места много. Больше всего в нем – для Ким Намджуна. Джин готов тенью стать, жить от стены к стене и появляться только с солнцем, когда дни хорошие и счастливые, а у Джуна с настроением все в порядке.       – Знаешь, мне тоже непросто. Но я совсем ненадолго в этот раз, обещаю. Приеду и купим тебе собаку, хорошо? – длинные пальцы нежно опускаются между темных прядей и ласково гладят их.       «Купим тебе собаку», – кривится Джин и зажмуривается от прикосновений.       Тебе.       Не нам. А тебе.       Вот так, Ким Сокджин. Будешь с ней гулять и играть, греться у камина, а я поеду из Нью-Йорка в Кали, из Лондона в Париж, из Токио в Италию, и весь мир наконец-то услышит, как я пою.       Вот что имел ввиду Намджун.       Джин, конечно, и сам очень любит его песни. И лирику, и музыку, и то, что выходит в конце. И еще смотреть, как он их пишет. Любит открывать поздно вечером дверь в студию, приносить кофе из Старбакса и садиться с книжкой в руках на диван – читать, пока Морфей не придет за ним и не накроет своим звездным одеялом.       Джин любит его концерты. Обожает смотреть, как Намджун выступает на сцене, как со страстью отдаёт всего себя и как счастлив, когда толпы фанатов кричат его имя. Любит махать ему из зала и встречаться взглядом.       Любил, по крайней мере.       Намджун Джину уже давно не предлагает разделить тур на двоих, пусть не пополам, не поровну, но все же.       Раньше было проще, и ближе, и трепетнее. Намджун заканчивал выступление на крошечной сцене и смотрел на Джина горящими глазами, улыбался своей ослепительной улыбкой, широко и искреннее. И никогда не искал оправданий, почему им нельзя держаться за руки на людях. А теперь только и слышно, что «это небезопасно», «не хочу, чтобы они знали про тебя» и «потерпи немного».       Джин терпит, терпит изо всех сил, но «немного» уже раскинулось во все стороны, и конца и края ему не видно. Лучше бы сразу затрещало по швам, зашивать и то было бы легче.       Намджун уезжает с утра. Джин машет ему в окно и забирается в теплый свитер.              Кофемашина отзывается мягким урчанием в знакомых руках и варит самый вкусный двойной эспрессо.       – Доброе утро, – тихо шепчет машине Джин и мажет пальцами по металлической поверхности, оставляя свои следы.       – И тебе доброе, хен! – кричит Хосок с черного входа. Он снова опоздал.       – Кофе будешь? – спрашивает Джин скорее из вежливости. Они оба знают, что без утренней кружки капуччино у Хосока все будет валиться из рук.       – Ага, я еле поднял себя с кровати. А ты, кажется, мало спал сегодня..? – глаза у Джина красные и опухшие. И сам он весь какой-то помятый, но давит улыбку. Хосок все понимает, он знает. – Снова Намджун?       – Я бы сказал «опять».       – Ох, – выдыхает Хосок и вешает на шею молочно-коричневый фартук, – и что делать будешь?       – Что я буду делать, Хоби? – почти раздраженно бросает Джин, и взбитое молоко едва не проливается мимо чашки. – Ждать я буду. Кофе варить тебе или еще кому-нибудь, себе, может быть, и ждать. Потом домой пойду, лягу на кровать и буду смотреть в потолок и ждать. Утром тоже ждать. И вечером. И завтра тоже. И послезавтра. И послепослезавтра. И так каждый день, пока он не приедет и не бросит мне свое «привет». Потом я ждать не буду.       Голос Джина ломается и вместе с ним ломается Хосок. Обнимает крепко-крепко, гладит по волосам и больше не задает глупых вопросов.       Колокольчик с надрывом впускает в кофейню троих парней. Красных, разгоряченных и до ужаса счастливых. Оглушает без спроса, осыпается по холодным плечам запахом свежесваренного кофе и сладкой выпечки. Джин дергается и тут же вытирает рукавом слезы.       – Иди умойся, – обжигает ухо чужим дыханием, – я тут сам справлюсь.       Вода холодная, а мыло все так же пахнет лавандой. А вот обычно красивое лицо Сокджина назвать таким сегодня вряд ли повернётся язык. Губы потрескались, щеки опухли, а краснота стала отчетливей. Хоть зарисовывай и вешай на стену с огромным таким “Too much”. Надо было что-то делать.       – Ооо, – удивленно тянет Хосок, когда Джин возвращается в зал. Тянет, но ничего не спрашивает. Джин снова прячет себя за маску.       – Привет, я Чимин, друг Хосока, – радостно сообщает один из ввалившихся в кофейню парней. Светловолосый, с щелочками вместо глаз и мягкими щеками. Такие созданы только для поцелуев, а не чтобы их подпирали руками. – А ты Джин-хен, да?       – Привет, ага, – кивает Джин и поправляет маску на лице. Даже не старается дежурно улыбнуться, все равно за ней ни черта не видно.       – Твой кофе, – Хосок пододвигает к мальчишке горячие кружки, – один американо с корицей и лесным орехом, один с двойным сахаром и льдом и каппучино на сливках.       Джин подозрительно косится на последний. Никакой это нафиг не каппучино. Чашка не та, и кофе сварен неправильно. Хосок молодец, он быстро схватывает на лету, но работает совсем недавно и иногда путает пропорции и технологию. Оттого потом Сокджину так часто приходится извиняться.       Джину бы предупредить Чимина о кофе, но тот улыбается слишком довольно, что слова теряются где-то в горле. Лучше бы они забыли дорогу сегодня ночью и не били Джина с утра под дых.       – Тэ, ты меня слышал? – Чонгук, второй из компании утренних посетителей, тянет друга за рукав.       – Ч-чего? – моргает Тэхен и отрывает приклеенный взгляд от Сокджина.       – Ты с нами пойдешь или домой?       – Куда с вами?       – Ты серьезно? – не верит Чонгук и смотрит пристально, глаза в глаза.       – В автоматы играть, забыл? – мягко подсказывает Чимин, словно ребёнку.       – А-а, не хочу уже. Посижу еще немного, – и тянется губами к кромке кофейной чашки.       – Тут?! – осматривает переполненную кофейню Чонгук. – Один?       – Ага… – задумчиво отвечает Тэхен. Молочная пенка мягко тает на языке.       – Странный какой-то, – непонимающе таращится не него Чонгук, – витаминки себе, что ли купи, а то на тебя зима, кажется, плохо действует.       Но на Тэхена не зима плохо действует. На Тэхена бармен за стойкой с заплаканными глазами плохо действует. Чем больше смотрит на него, тем сильнее хочется потянуть резинку за край и стянуть маску с лица, оголить остывший поцелуй. В том, что кто-то его целует, Тэхен не ни капли не сомневается.       – Тэхен-а, мы пошли тогда. Увидимся завтра в универе, – говорит Чимин, вставая из-за стола, а сам тянется к провибрировавшему телефону.

      «Приходи завтра тоже? Один». – Хосок

      Чимин очень хочет. Очень пытается, но ничего не выходит. Тэхен смущенно топчется следом, смотрит себе под ноги. То ли пьяным вчера был, то ли головой где-то ударился. Как и говорил Чонгук – странный какой-то, сам не свой. Будто потерял себя по дороге и теперь никак не может вспомнить, как вернуться обратно.       Смотреть в глаза Сокджину после вчерашнего стыдно. Вроде Тэхен и не сделал ничего плохого, ну поиграл немного в сталкера, ну подумаешь почти до самого вечера просидел в кофейне с одной несчастной утренней кружкой, с кем не бывает, но ему все равно как-то не по себе. Сидит уже два часа, уткнувшись в кофе, крутит кружку по кругу, мешает молочную пену, пока Чимин смс-ится с Хосоком. Как будто Тэхен дурак и не видит, что у них там любовь и он лишний. Ему бы свалить по-хорошему, допить наконец свой остывший американо и пойти писать курсач, но встать со стула не получается.       Еще бы лучше стать мужиком. Вот прям настоящим. Таким же сильным, как Чонгук. Заботливым, как Чимин. Рассудительным, как Юнги-хен. Но это потом. Пока хватит и собранной воли в кулак, воздуха в легких и уверенного выдоха: «Привет, я Ким Тэхен, друг Чимина. А Чимин друг Хосока. Знаешь, ужасно хочу твой кофе. И тебя».       Только Тэхен не станет. Не сегодня, когда коленки по-детски дрожат и трясутся руки.       Он станет через неделю, когда доброта Чимина даст трещину и выльется на него вместе с утренним чаем и «Да сколько можно, Тэхен?!». Станет, когда внезапно обнаружит себя стоящим под дверью кофейни с красными от холода пальцами. Когда Хосок хлопнет его сзади по плечу и затащит внутрь. Когда перед ним опустится тарелка с пирожным, которое он не заказывал, а руки Джина не замаячат перед глазами. На секунду Тэхен станет взрослым, очень-очень взрослым, а потом покатится по столу от его голоса и с грохотом рассыплется на пол.       – Какой кофе вам сварить?       – Американо, – возьмет себя в руки, резко, несдержанно, но все равно запнется на половине, потому что сидеть станет просто невыносимо, – с молочной пенкой.       Джин непонимающе уставится на странного посетителя и устало вздохнет: очередной ненормальный, что ли?       – Только не вари каппучино, хен, – бросит с другого конца стойки Хосок, вытирающий руки.       Джин сожмет раздраженно пальцы, думая, чем бы так посильнее его ударить, чтобы не умер, но понял, что учить его – идея для здоровья опасная. Но в голову придет только заезженное «Любой каприз за ваши деньги».       А капризов у Ким Тэхена много. Хватит на целый чердак, в котором, пока копаешься, обязательно найдешь что-то интересное. Вот, например, кофе. С ним у Тэхена отношения особые, почти братские. Они спасают друг друга, когда тяжело и слова никак не приходят на ум, а говорить с собеседником надо. Или когда глаза закрываются, а ум требует пищи. И не то, чтобы Тэхен не воспринимал никакой другой кофе, но он же верный до чертиков, а это не лечится.       Итак:       1. Кофе должен быть черным, горьким и горячим.       2. Пенка – хорошовзбитая и обязательно в отдельной маленькой чашке.              – О господи, Ким Тэхен, – стонет Чимин при виде стремительно опускающейся кофейной ложечки прямо в айсберг молочной пены, – только не делай этого снова!       Тэхен смеется своей квадратной улыбкой и меняет траекторию. Ложка делает крюк и утыкается в чужие пухлые губы. Пуньк-пуньк.       – А Чимин влюбился в Хосооока, – тянет Тэхен и перекидывается через стол.       – Чееегоо??       Поздно, Пак Чимин, ты проиграл.       Ложка врывается в рот. Молоко тает на губах.       – Ненавижу тебя, – прячет Пак улыбку в ладонь.              – Не вкусно? – неожиданно для самого себя спрашивает Сокджин. Он не собирался говорить с ним. Он не собирался в ближайшие дни лишний раз вообще с кем-либо контактировать. Но слова-предатели снова вышли наружу.       Парень за стойкой поднимает на него глаза, и Джин врезается в них, как стену. С размахом и больно.       – Это самый лучший кофе, который я когда-либо пробовал.       Это все в понедельник.              А в четверг оператор сотовой связи доставляет набранный текст от одного абонента к другому и незаметно подкладывает гранату.              «Я не приеду. Прости»,       – пишет Намджун.       

«Где моя собака?»

– набирает Джин и идет жечь мосты.

      На мосту стоит Тэхен. Жмется боком к велосипеду и прячет руки в карманы. Река внизу манит своей глубиной. Плещется тихо под ветром и шепчет что-то на ухо. Для Тэхена это не в первый раз, но сегодня наушники одиноко остались на подоконнике.       Джин разливает бензин, и не видит, как Тэхен отставляет велосипед к перилам.       Бросает спичку. Тухнет. Бросает вторую. Тухнет. Бросает третью. Тухнет. Вместе с четвертой прилетает в спину: «Помочь?».              Джин находит себя в полпятого утра со стопкой соджу в руках. У Тэхена туманный взгляд и слишком красивые губы.       – Намджун твой мудак. Только трусы уходят по телефону.       – Да ладно, мы оба виноваты в том, что все так закончилось.       – Может и так. Но человеком нужно быть до конца. Ч-черт, ты же ему не чужой все-таки, – соджу выплескивается на стол.       – Хен.       – Что? –не понимающе смотрит Тэ, пряча под салфетками разлитый океан.       – «Ты же ему не чужой, хен». Я тебя старше, ребенок, – грустно смеется Джин, уставившись на свои неровные пальцы.       – Я не ребенок, – говорит вдруг серьезно Тэ и накрывает пальцы Джина своими.       Тэхен находит себя в чужой квартире в девять утра. Отражение в зеркале выдает лохматые волосы и головную боль от увиденного. Виски разрывает маленькими снарядами. Джин спит, свернувшись как кот, в своей нелепой розовой толстовке с цыплятами, кутается с головой в одеяло и видит девятый сон.       Комната с интересом смотрит на гостя. Отзывается тихо на его прикосновения, когда чужие пальцы скользят вдоль стен, берут в руки фотографии в рамках. Джин с отцом. Джин маленький катается на карусели. Джин гуляет по пляжу и пускает песок по ветру. Джин держится за угол, прячась от фотокамеры. Неизвестный парень обнимает за плечи Джина и целует в щеку. Неизвестный парень выглядит не совсем неизвестно.       Тэхен ставит фотографию на место и садится на край кровати. Дыхание Джина ровное и успокаивающее, часы медленно отматывают время.              – Это он? – спрашивает Тэхен в тот же день.       – Ага, – не оборачиваясь, отвечает Сокджин, выключая электрическую плитку.       – Красивый. Похож на одного парня, он раньше рэпером был, в Сеуле. Недавно еще вышла статья, что он все бросил и ушел в продюссирование. Как его там, RN, RJ…       – RM, – подсказывает Джин едва слышно, не замечая дрожь в руках.       – Да, точно! – хочет сказать Тэ, но кусочки пазла в его голове быстро встают на свои места. – Погоди, это что, Намджун?       Джин, как болванчик, машет головой из стороны в сторону. Это не может быть Намджун. Абсолютно не может. Джун бы никогда не бросил сцену. Быть продюсером здорово, но этого мало. Всегда было мало. Не с тем талантом, который у него есть. Не с той любовью к людям, для которых он так много значит. Намджун никогда не был плохим. Или неотзывчивым. Даже когда гастроли стали частым делом, когда они с Джином не виделись по несколько месяцев, когда их чувства друг к другу остыли, Джун все равно оставался Джуном, который всегда придет на помощь тем, кто ему дорог. А его фанаты ему дороги. Намджун бы никогда не бросил их, ведь он сам ни раз говорил: «Когда я пишу музыку, появляется столько вопросов и сомнений. Но когда я слышу вас, ребята, то у меня появляется чувство, как будто кто-то говорит мне, зачем я живу. Когда я слышу ваши крики, то думаю: «Я так счастлив жить сейчас»». Это абсолютно точно не может быть Намджун.       Джин судорожно тянется к телефону и набирает в поисковике его имя.              «Известный рэпер RM вчера объявил о своем решении уйти со сцены. RM объяснил это тем, что устал и хочет взять небольшой перерыв в карьере. Видео-конференция длилась почти целый час. В конце артист утешил своих фанатов словами, что они никогда не потеряют его, потому что он покидает стадионы, но не покидает музыку. RM планирует и дальше писать песни, но уже для других исполнителей.       В ответ это на обращение фанаты вывели в твиттере мировой хэштег #RM-P.D.D.       Мы все очень надеемся, что RM вскоре придет в себя и все же вернется к нам с новым альбомом».              Пальцы быстро листают страницу с контактами. «Джуни».       «Какой же я идиот, какой идиот», – как по заезженной крутит в голове Джин, пока на другом конце телефонной линии эхом отдаются гудки. Он набирает снова. И снова. И снова. И снова. Но никто не берет трубку.       «Господи, Намджун, пожалуйста», – почти воет Джин и кусает в кровь губы.       – Хен, давай я попробую, – мягко говорит Тэхен и вынимает телефон из трясущихся рук.              Экран снова мигает, сообщая о входящем звонке. Намджун пишет песню. Планировал письмо, но песня легла лучше.              «Привет?       Не думай об этом слишком много.       Не спеши с выводами, когда услышишь новости обо мне.       Не думай об этом слишком много, ладно?       Знаешь, я уже настолько привык к такому образу жизни:       Просыпаться подобно машине, думать подобно машине,       Жить подобно машине, что мое самосознание разбилось.       Когда я был в последний раз доволен собой?       Живя в комфорте, я все время игнорировал пламя,       Которое все выше и выше поднималось по моему горлу.       Острый нож затупился, и единственное, что я чувствую сейчас к себе – это отвращение.       Я знаю, если бы ты заглянул внутрь моей головы, ты бы понял меня.       Ты всегда понимал меня, как никто другой, как никто никогда не поймет.       Когда я встретил тебя в тот день, я был маленьким ребенком,       Который думал, что крошечная студия – это целый мир.       Я думал, что моя мечта реальна, что теперь у меня нет времени болеть,       Нет времени лечиться, желать чего-то еще.       Музыка была вселенной, а я продолжал оставаться песчинкой перед ней.       А потом мираж, который казался далеким, предстал перед моими глазами.       Люди со всех сторон стали говорить: «Он был рожден, чтобы стать рэпером»,       А ведь я по-прежнему ничем не отличался от прежнего себя.       В то время, пока я читал рэп и танцевал на сцене, мое желание было таким жалким.       Я все еще чувствовал себя полным энергии,       Хотя поездка на работу и возвращение домой утомляло.       Я смог выдержать все это лишь потому, что мои фанаты наблюдали за мной,       Потому что ты встречал меня каждый раз с улыбкой на лице.       Моя любовь к тебе никогда не была фальшивой.       Пусть я был не самым лучшим парнем, нет, не самым лучшим.       Но на моем лице никогда не было маски.       Я знаю, ты тоже был искренним.       Дни, через которые мы прошли, дни, которые мы вместе пережили,       Я нашел для них место в своем сердце,       Я нашел для них уголок в Волшебном магазине.       В будущем я буду неизлечимо болен нашим расставанием,       Ведь ты – мое начало и мой конец.       Но я хочу двигаться дальше за своей мечтой,       Хочу перестать просыпаться с тьмой перед глазами       От мысли, что я делаю тебя несчастным.       Не хочу, чтобы ты притворялся счастливым, когда тебе грустно.       Рано или поздно всему приходит конец, это нормально,       Поэтому не думай об этом слишком много, слишком много.       И, пожалуйста, найди свою дверь в Волшебный магазин».              Тэхен услышал ее случайно, когда Чонгук с Чимином как ненормальные подпевали друг другу: «It’s not a fake love, fake love».       – И что это? – спрашивает Тэхен и косится на них подозрительно.       – RM выпустил свою последнюю песню. Тэхен, она такая потрясающая, такая грустная, – Чимин протягивает ему наушники, – на, сам убедись.              Тэхен стаптывает подошвами кед мокрый асфальт. Сглатывает очередной подступающий ком к горлу. Лишь бы с Сокджином все было в порядке. Лишь бы он не натворил глупостей.       – Хосоки-хен, я нигде не могу его найти! Нет ни дома, ни на работе, ни в одной из больниц, даже на мосту… Я н-н-не знаю, что мне делать. А вдруг что-то случилось?       – Тэхен, не паникуй. Он может быть сейчас только в одном месте. Я скину адрес, проверь там, – голос на другом конце провода хриплый и очень далекий, – я тоже скоро приеду.       Джину было больно. До немого крика. До стиснутых челюстей. До заломанных пальцев и содранных губ. Слова обрушились на него, как небо на голову, и приложили больно к земле. Внезапно весь его мир сузился до невообразимо маленькой точки и разлетелся на части в разные стороны. Разбились с грохотом стекла, ворвался ветер, и жизнь, которую он так берег, превратилась в песок на руках.       Можно было все поменять. Каждый день можно было прожить по-другому. Подарить лишнюю улыбку, вложить больше любви в объятие, посмотреть не свой любимый фильм, а его или вовсе не злится из-за очередной разбитой кружки. Все могло выйти иначе. Все могло пойти по-другому, если бы Джин был внимательнее к Джуну, если бы Джун проводил чаще времени с Джином, если бы оба приложили чуть больше усилий, а не замыкались только на собственных чувствах. Каждый день можно было прожить по-другому. Но время подобно песку, утекает бесповоротно, и это осознание бьет Джина больнее всего.       Боль стихает немного, когда чьи-то крепкие руки обхватывают его за плечи и прижимают к себе. От куртки пахнет холодом и безвезздной ночью.       Шторм усмиряет волны, когда кто-то бережно гладит Джина по волосам и прячет в них шепот:       – Все хорошо, хен-и, все хорошо.       Штиль приходит вместе с сухими дорожками слез на щеках и безмерной усталостью.              Хосок находит их в темноте в маленькой студии Намджуна. Джин спит на диване головой на коленях Тэхена. Тэхен гладит его по голове, как ребенка, и думает, что теперь он точно всегда будет для него самым смелым и взрослым. Переломный момент прошел, и обратной дороги нет. И пусть не сейчас, не сразу, но он построит им большой дом с теплым камином, заведет там собаку, преданную до ужаса и немного похожую на самого самого.       Пусть не сегодня, не завтра, и даже не в следующем месяце, Тэхен готов подождать, пока все раны не затянутся и тяжелые моменты не станут самыми счастливыми для Джина. В том, что все так и будет, Тэхен ни капли не сомневается.              А Джину снится сон. Все один и тот же сон почти каждую ночь с тех пор, как Намджун уехал. Он сидит в пустой комнате совершенно один. Старый телевизор испускает помехи. Зеркало отражает голую стену. Каждый раз он подходит к шкафу, чтобы достать куртку и выйти наружу, но все время останавливается на полпути. Дверь то исчезает, то прячется по углам.       Джин чертовски устал от всех этих игр, устал от дурацкой комнаты и постоянного ожидания. Но сегодня все по-другому. Чужие колени под головой мягкие, а руки теплые и нежные. Дверь отчетливо стоит посередине и никуда не собирается убегать. Джин делает неуверенные шаги от дивана к зеркалу, от зеркала к двери, и замочная скважина кидает ему в ноги записку: «Знаешь, хен, твой кофе действительно самый вкусный». И Джин не выдерживает, тянет улыбку, не вымученную, не краешком губ, а как надо, обнимает Тэхена сквозь сон и жмет на дверную ручку.