Часть 1
12 августа 2018 г., 19:50
Саймон был атеистом от кончика носа и до самых пяток. Ему казалась полным бредом мысль о том, что где-то на небесах сидит бородатый мужик и решает судьбы мира. Помогает, поддерживает, наказывает и осуждает, но всех, конечно же, любит. Саймону и со своей-то жизнью было сложно управиться — что уж говорить о том, чтобы кто-то мог управлять жизнями миллиардов людей?
Именно благодаря этому неверию у Саймона не было проблем с принятием своей ориентации. Пока его религиозный друг-бисексуал пытался оправдать себя перед Богом, Саймон паковал вещи после ссоры с матерью. Он сидел на старом диванчике в гараже своей сестры, и его сознание пыталось уйти от стресса. Мысли носились в голове со скоростью света, сталкиваясь друг с другом и ударяясь о черепную коробку. Парень думал о своей игровой приставке, которую не сможет увидеть, пока не помирится с мамой. Затем разыгравшееся воображение подкинуло образ мармеладных мишек, которых он просто обожал в детстве. Со временем любовь к сладкому поуменьшилась и он перестал их покупать.
Прошло три года и Саймон хотел их здесь и сейчас. Ломка была необычайно сильной, но недолгой. Он успел лишь встать с дивана и сделать один шаг в сторону двери, а навязчивая мысль уже покинула сознание. На пару секунд все замерло. А затем перед глазами возникла картинка, яркая, как сон. Ему представилось, что он встретился с Иисусом и признался тому в своей гомосексуальности, а сын божий многозначительно погладил свою бородку, хмыкнул, достал откуда-то совершенно дурацкие очки с оправой в виде двух пальм, надел их и произнёс: «Встань и иди, Саймон. Встретимся в девять вечера в «Алых осколках», и даже не думай забить, а то познаешь гнев божий». Ну да, признаться, Саймон немного курнул — а что поделать, у него был тяжелый день…
Вообще, несмотря на то что Саймон был атеистом, у него была своя история отношений с религией. В детстве он ходил в церковь не реже трёх раз в неделю и ему почти всегда это нравилось. Исповедь смущала и казалась лишней, но в остальном мальчишка получал удовольствие от нахождения в божьей обители. Церковь напоминала сказочный замок. Высоченные блестящие шпили, мраморные статуи и красочные витражи поражали воображение ребенка. Почти все прихожане брали с собой детей, так что Саймону не приходилось скучать. Взрослые со снисхождением относились к своим чрезмерно энергичным отпрыскам и отпускали их играть после пятиминутной молитвы. А ещё мама была счастлива.
Судьба была к ней немилосердна: сирота, мать-одиночка, работающая официанткой и уборщицей с одним выходным в неделю. Многие на ее месте постарались бы облегчить себе жизнь. Ее немногочисленные подруги из детдома так и делали: отдавали детей туда, откуда сами недавно вышли, увлекались алкоголем и наркотиками. Но не она. Мать Саймона была сильной женщиной, но даже ей нужна была поддержка. И она нашла ее в религии. Вера помогала ей двигаться вперёд даже в самые тяжёлые моменты. Вера и ее маленький сын.
Саймон всегда восхищался матерью и очень ее любил. Пока его ровесники стремились стать космонавтами, «потому что это так круто», или экономистами, «как папа», он хотел быть официантом, «как мама». Для него это было признаком сильного человека. До какого-то момента он думал так же и о религии. Да и вообще, Иисус ему нравился. Он слышал его историю раз сто и каждый раз был в восторге. Саймон носил футболку с его изображением с такой гордостью, как будто там был значок Супермена особой расцветки из ограниченной коллекции.
Вот только время шло и ребёнок подрастал. На восьмом году жизни извилины в мозгу Саймона закрутились достаточно, чтобы он научился задавать себе вопросы и анализировать получаемую информацию. Тогда-то и начала рушиться его вера. Бог не отвечал на молитвы, даже если он вёл себя очень хорошо. Мама все ещё сильно уставала и время от времени плакала. Саймон точно знал, что она достойна лучшего, но где же это «лучшее»? Почему высшие силы не приходят на помощь?
Сначала это были претензии ребёнка, ко всему прочему, очень уставшего от исповедей. Потом, будучи подростком, Саймон серьезно занялся собственной верой: перечитал кучу книг, статей в интернете, даже сидел на каких-то форумах. После тщательного расследования он пришёл к тому, что Бога нет. Религия была слишком иррациональной, «Заветы» местами противоречили друг другу, а некоторые строки просто возмущали. Особенно его бесили части, в хоторых писали о «мужеложцах». Мало того, что он, как оказалось, был одним из них, Саймон вообще не мог понять, в чем заключается грех. Если мужчины влюбятся друг в друга, то почему им нельзя быть вместе? Они же никому не вредят. Значит, Бог просто гомофоб. И раз уж написано о геях, то почему ни слова о лесбиянках? Значит, он ещё и сексист. Бог добр и милосерден, а его любовь безгранична, но при этом он гомофоб и сексист? Значит, Бога просто нет.
***
Но в воспалённом воображении Саймона Бог был. Точнее, его сын. Иисус сказал Саймону идти в клуб, и он пошёл. Может быть, он сделал это по старой памяти, послушавшись того чувака, изображение которого когда-то было на его футболке. Может, ему просто подсознательно хотелось немного развеяться. Не столь важно, что послужило причиной — результат был один. Он стоял перед входом в «Алые осколки» — довольно известный в узких кругах гей-клуб. Сердце колотилось так сильно, что Саймон и впрямь начал опасаться, как бы оно не раскололось: в свои неполные девятнадцать он избегал таких мест, как огня. Роло, тот самый друг-бисексуал, несмотря на свою религиозность и искреннее раскаяние на утренних исповедях, нередко проводил свои вечера и ночи в подобных заведениях, в надежде «найти любовь всей своей жизни». Подцепить кого-нибудь, проще говоря. Однако все его попытки затащить с собой Саймона заканчивались сокрушительным провалом. Парень был слишком стеснителен, тусовки не любил и почти не употреблял алкоголь, так что расслабиться в клубе ему было сложно. К тому же ему и так было хорошо. Он мог часами играть в приставку и не думать о том, что он никогда ни с кем не встречался. Смотреть фильмы и определенно не думать о том, что у него ещё не было первого поцелуя. В сотый раз закрывать вкладку с популярным порносайтом, негодуя из-за отсутствия каких бы то ни было сюжетов, и не вспоминать о том, что у него так и не было секса. Саймону хотелось уйти. Идея с самого начала была дурацкой. Черт возьми, да какой ещё она могла быть, если она принадлежала галлюцинации Иисуса? Теперь, когда вся дурь покинула организм, парень наконец-то смог по достоинству оценить уровень собственного идиотизма. Даже когда у него был шанс оказаться в клубе вместе с другом, готовым поддержать и «прикрыть зад», Саймон наотрез отказывался. Теперь он был вынужден мучаться здесь в полном одиночестве, трезвый и не знающий, куда себя деть. Просто развернуться и уйти было бы слишком неловко, танцевать он был не в настроении, и только барная стойка казалась спасительной крепостью. Можно отделаться парой напитков и уже после этого с чистой совестью уйти. Вот только Саймон не знал, что в этом Содоме нет безопасных крепостей. Как только ты переступил порог — будь готов к тому, что тебя попробуют завалить. Собственно, к этому все посетители и стремились, так что Саймон, сам того не зная, стал мишенью в глазах окружающих. Никто бы не подумал, что молодой парень, только что пришедший в клуб, мечтает поскорее оттуда сбежать. Не успел Саймон выпить и первый стакан вишнёвой газировки, как к нему подошёл какой-то незнакомый мужчина лет тридцати. Парень очень вежливо, но настойчиво отказал обладателю широких плеч и лысины, сияющей в свете софитов. На секунду, лишь на секунду, он увидел над головой мужчины блестящий нимб. Саймон довольно долго смотрел на удаляющегося «ангела» круглыми глазами, прежде чем понял, что это был лишь блик от прожектора. Стакан был почти пуст, когда Саймону на плечо опустилась тяжёлая рука с парочкой массивных колец на среднем и безымянном пальцах. Мужчина был высок, темнокож и настолько хорош собой, что Саймон невольно сглотнул. Его внутренности сжимались, и он наверняка почувствовал бы возбуждение, если бы не был так напуган. Марко, к счастью, оказался хорошим парнем и быстро смекнул, что ему были бы рады при любых других обстоятельствах. На прощание он хлопнул Саймона по спине, широко улыбнулся и сказал, где его найти, если желание превзойдёт страх. Саймон почти допил второй стакан, когда очередной посетитель клуба сел рядом с ним. Мужчина заказал ром со льдом и устало потянулся, разминая затёкшие плечи. На нем была чёрная футболка, не примечательная ровно ничем, кроме того, как правильно она обтягивала мышцы своего обладателя. Саймон честно старался не пялиться, но получалось плохо. Черт, будь он натуралом, он бы пересмотрел свои взгляды на жизнь из-за этих шести кубиков и сильных рук. Несмотря на страх, вызванный его положением, парень всё ещё оставался подростком с некоторыми неудовлетворенными физическими потребностями. — Хей, я Крис, и мои глаза немного выше, — Саймон пожал протянутую руку. Щеки горели из-за неловкости, но парень был рад, что впервые за этот вечер чужая рука находится у него в руке, а не на плече, спине или бедре. Это был прогресс, по крайней мере для него. — Прости, оно как-то само так вышло. Я Саймон, — парень продолжил рассматривать мужчину, и картина ему более чем нравилась. Правда, борода была немного не в его вкусе, но почему-то Крису она шла и даже Саймон, со своей странной фобией, не мог этого отрицать. Вообще, он с детства боялся бородатых мужиков. Его крестили поздно, и поэтому во время церемонии он все достаточно хорошо осознавал. Трехлетний ребёнок, он точно помнил, как священник с длинной бородой берет его и окунает в чашу с водой. Маленького Саймона и без того напрягало все происходящее, однако, когда его попытались утопить (в тот момент он был уверен, что именно это с ним и хотят сделать), он заорал, что обряд пришлось досрочно закончить и отдать беспокойное дитя матери. С тех пор Саймон обожал плавать и не подходил к обладателям бороды ближе, чем на пять метров. С годами фобия прошла, но неприятный осадок остался. — Ничего, знал бы ты, сколько месяцев я ради этого провел в спортзале… Так что спасибо? Хотя я все ещё наивно полагаю, что внутреннее важнее внешнего, — Крис улыбнулся, оглядывая Саймона. Его внимание привлёк яркий принт на футболке парня. Огромный серебристый дракон, хвостом оплетающий тоненькую фигуру жгучей брюнетки с бюстом, которому позавидовали бы многие порно актрисы. Этой вещью Саймон дорожил больше, чем собой. — Боже, только не говори мне, что ты любишь «Эру Хаоса»! — Эм-м, — Саймон замялся, не зная, что ответить. Если окажется, что Крис не любит компьютерные игры, он поймёт. Если его сейчас оставят в одиночестве, то это будет даже хорошо, не так ли? Саймон все равно хотел уйти после двух стаканов. — Да? — Парень, да я уже тебя люблю! — что ж, вот это было неловко, но у Криса так светились глаза, что Саймон не мог не улыбнуться. — Я думал, что никогда не найду другого фаната этого шедевра. Как назло, никто из моих друзей не играет в «Эру Хаоса». Честно говоря, мало кто играет хоть во что-то. Да тебя сам бог послал! «В точку», — подумал Саймон, смущенно потирая загривок, однако это смущение скоро улетучилось. Они с Крисом разговорились. У них было много общих интересов, хотя даже когда Крис говорил о чем-то своем, слушать его было одно удовольствие. Они спорили о том, кто из персонажей игры лучше, и болтали о древних и современных религиях, восхваляли пиццу с ветчиной и грибами и пытались выяснить, как у людей формируется музыкальный вкус. Саймон расслабился и потерял счёт времени. А главное — абсолютно забыл, где находится. И только когда Крис предложил потанцевать, Саймон вспомнил, что он в гей-клубе и у всех здесь есть одна, вполне определенная, цель. Но Крис больше не был просто каким-то чуваком, который не прочь переспать с ним. Крис был интересным и привлекательным мужчиной, а первый пункт был так же важен для Саймона, как и второй. Между ними образовалась некая связь, из-за которой парень чувствовал себя комфортно. Он больше не мечтал сбежать. И поэтому согласился. Их выход на танцпол был воистину эпичен. Заиграла песня группы Electric Six «Gay Bar», и Саймон попытался орать не слишком громко. В этот момент он вдруг осознал, в чем заключается прелесть клубов. Народу много, но всем плевать на тебя, так что ты можешь просто отпустить себя и делать все, что захочется. Можно подпевать во весь голос, потому что громкость музыки скроет все недостатки. Можно неумело дрыгаться, и никто не сочтёт твои потуги за эпилептический припадок. А ещё можно прижаться к кому-нибудь ближе, чем положено, потому что тут темно и тесно. Да, Саймон определенно пересмотрит своё отношение к клубам. Крис был умным, интересным, веселым задротом — в хорошем смысле этого слова. А ещё он был ужасно горяч. Он, пожалуй, не был профессиональным танцором, но отвести от него взгляд было невозможно. Его движения завораживали и возбуждали. Крис наслаждался происходящим, и его наслаждение заражало всех, кто находится рядом. Саймон точно был заражён, ведь мысль о том, чтобы перейти на иной уровень отношений с этим мужчиной казалась ему все более привлекательной и все менее пугающей. Когда на его бедра легли широкие ладони, он не отпрянул. Когда горячее дыхание обожгло кожу на шее, он лишь сдавленно выдохнул, но не отодвинулся ни на миллиметр. Когда их лица оказались непозволительно близко, он сам стёр все границы. Он планировал сбежать из «Алых осколков» после двух стаканов вишнёвой газировки в полном одиночестве, вернуться на потрёпанный диван в гараже и посмотреть какой-нибудь фильм, чтобы избавиться от мыслей о глупом приключении. Он уходил оттуда вместе с Крисом, мыслей почти не было, а путь их лежал в ближайший отель. Страшновато, но захватывающе. Саймон знал слова «желание», «похоть», «страсть», но ощутить их значение он смог лишь в эту теплую осеннюю пятничную ночь. Он узнал, что человеческое тело напоминает минное поле и что если провести по некоторым его частям рукой или языком, то мины взорвутся, посылая электрические импульсы в мозг. Оказалось, что у него чувствительный загривок и необузданное желание кусаться. Крис был нежным, у него была большая родинка на левом боку, а его борода слегка царапала кожу. А ещё он был чертовски терпелив и заботлив. Не то чтобы Саймону было с чем сравнивать, но он точно знал, что ему ужасно повезло. А ещё он знал, что его ждёт ужасно неловкое утро. Так и получилось. Он проснулся, когда Крис ещё спал, и в голове все смешалось. Что делать, когда мужчина проснётся? Они могут продолжить, или это была акция на одну ночь? Крис был бы классным, даже если бы они были просто друзьями, но хочет ли он этого?.. А что нужно сделать, когда в голове рой вопросов и ни одного ответа? Правильно, сбежать. В смысле неправильно, но Саймон плохо соображал, был немного напуган и хотел уклониться от ответственности и потенциального разочарования. Не хотелось, чтобы его отшили. Саймон попробовал уйти по-английски, но Крис услышал, как он шуршит одеждой, и открыл глаза. С полминуты он наблюдал за парнем, потом громко зевнул, привлекая внимание, и улыбнулся: — Предпринимаешь попытку побега? — Саймон понял, что его поймали с поличным. — Мне просто срочно нужно ехать, сестра просила ей помочь, — парень боролся до последнего. Они оба знали, что Саймон врет, но Крис решил сделать вид, что верит. Он был готов дать время на раздумья, и потому позволил Саймону сбежать. — Ладно, тогда иди к ней. Только дай мне свой телефон, — Саймон немного помешкал, но все же отдал мужчине своего кнопочного монстра. Крис тактично промолчал, забивая в машину свой номер. — Вот, позвони мне, если захочешь встретиться, — Саймон кивнул, неловко перебирая край футболки, чтобы скрыть смущение. — Я буду ждать.***
Боже, Саймон чувствовал себя последним мудаком. Он смотрел на заветные цифры и никак не мог нажать на вызов. Он даже не мог толком объяснить, что его останавливает. Крис сказал, что будет ждать звонка, и Саймон очень хотел позвонить. Больше всего на свете он сейчас ненавидел свои стеснительность и неуверенность. Иногда он мог с ними справиться, но порой они вставали перед ним невидимой и непреодолимой стеной. Он просто физически не мог нажать на заветную зеленую трубку. И он ненавидел себя за это. Он чуть не выронил мобильник, когда этот маленький монстр завибрировал, оповещая хозяина о входящем звонке. Мама. Этот разговор был не из приятных, но после парочки взаимных оскорблений и извинений они пришли к соглашению, которое не устраивало в полной мере ни одну из сторон, но все же было компромиссным. Эмми Хокинз любила своего сына и свою церковь. Саймон мог понять ее, честное слово. Да, когда-то церковь буквально спасла ей жизнь, не позволив погрузиться в глубокую депрессию. Однако Саймон был геем, а всяческие «Заветы» причисляли таких, как он, к страшным грешникам. Он пытался объяснить матери, что даже если Бог есть, то он примет ее сына-«мужеложца», ведь Саймон никому не вредит. Эмми в ответ лишь цитировала каких-то апостолов и строчки из ветхих, хрен пойми кем написанных, книг. Свои сомнения насчёт святости этих книг Саймон и озвучивал, напоминая матери о великой божественной любви. Эмми стойко держала удар, говоря, что именно эта любовь поможет Саймону получить прощение Небес, только если он раскается и изменится. Измениться он не мог, раскаиваться Хокинзу было не в чем, но он согласился на одну исповедь в той церкви, в которой его мать «обрела Бога, и ты тоже обретёшь. Ты Ему понравишься, и Он тебя простит, я точно знаю, ты же мой сынок». Если бы Саймон не знал, что его везут в церковь, то он наверняка решил бы, что Эмми тащит его к своему бойфренду. Словосочетание «он лучший» прозвучало десять раз за три минуты ее восторженного монолога. «Лучшими» были: тот самый витраж, сам Бог и какой-то священник. Хокинз был рад, что в жизни его матери столько хорошего, потому что в данный момент он был ее полной противоположностью. У него тоже был «лучший», которому он так и не позвонил. Прошло уже три дня. И чем больше времени проходило, тем тяжелее было нажать на зеленую кнопку. Саймон грустно улыбнулся, глядя на телефон. Затея с исповедью казалась невозможно бредовой, он ведь — не раскаивающийся в своих грехах гей-атеист. Однако ему будет о чем сказать священнику. Хорошо, что все это происходит абсолютно анонимно. Саймон не верил в Бога, религия во многом его раздражала. Из-за неё люди воевали друг с другом, совершали безумные вещи, ну и так, к слову, из-за неё Эмми отказывается принять ориентацию своего сына. Но что ему действительно нравилось, так это церкви. С эстетической точки зрения. Он почти никогда не заходил внутрь, но даже снаружи они поражали. В детстве они напоминали ему сказочные замки. Теперь он видел шедевры архитектуры, созданные благодаря упорному и самоотверженному труду верующих. Это было настоящим чудом. Заходить в это чудо, правда, не очень хотелось, но мисс Хокинз была настойчива, и Саймону оставалось лишь проявить одно из немногих качеств хорошего христианина, которыми он обладал, — смирение. Он и правда собирался это сделать. Саймон на исповеди, когда там апокалипсис? Он услышал, как скрипнула дверца и кто-то зашёл в исповедальню. Их разделяла лишь тоненькая деревянная стенка, но и этого было достаточно. В конце концов, это был не первый, но определенно последний раз, когда Саймон находится в такой ситуации. Надо воспринимать все проще, это лишь его шанс выговориться и более или менее наладить отношения с матерью. Убить двух зайцев, не так ли? Хокинз подготовился. Он даже заучил короткую вступительную фразочку по настоянию Эмми. — Благословите меня, Святой Отец, ибо я согрешил. Прошло, эм-м, много лет с моей последней исповеди, — когда-то матери удавалось затащить его в церковь, но у маленького Саймона довольно рано начало формироваться представление о том, чего он хочет и чего не хочет. Каждую неделю говорить священнику о недоеденной каше и перепалке с Джонни он не хотел. Раскаяния он не чувствовал. Каша была пресной, а Джонни был мудаком, такие дела. — Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил. В прошлую пятницу я переспал с мужчиной… — И не перезвонил. — Да, я не… Что?! — Что? — Саймон подавился воздухом. Или святым духом, что там находится в этих обителях бога на земле. Ладно, может, Бог есть, но он не такой, каким люди его себе представляют. Он тот ещё трикстер с ужасным чувством юмора и садистскими наклонностями. Какого, простите, дьявола сейчас происходит? Это точно чей-то коварный замысел. «О, Иисус, твои приколы почти такие же нелепые, как те, которыми я зачитываюсь на Фейсбуке». — Эм, Крис? — Для Вас, юноша, Святой Отец. Вы хотели исповедоваться, — Саймон сглотнул. Тон Криса ему не нравился, но он мог понять. Он прекрасно осознавал, что поступил хреново. — Так исповедуйтесь.***
Сейчас или никогда. Саймон мог облажаться или все исправить. Он попробует. — Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил. В прошлую пятницу я переспал с мужчиной и не перезвонил. Я не считаю мужеложество грехом, но м… — на кончике языка вертелось «мудачество», но Саймон пытался не забывать, что он в церкви и говорит со священником. Классным, горячим, интересным священником, которому, скорее всего, очень идёт его облачение… — Эм-м, мое недостойное поведение я считаю настоящим грехом и очень в нем раскаиваюсь. Дело в том, что я был очень расстроен в тот вечер и пошёл в клуб… — «Потому что я накурился и галлюцинация Иисуса сказала мне пойти туда». — Потому что мне показалось это хорошей идеей. Я до этого почти не был в клубах, поэтому оказавшись в «Алых осколках» я очень растерялся. Вся затея показалась мне большой глупостью, я ощущал лишь неловкость и страх. Все люди, подходившие ко мне, не вызывали во мне ничего, кроме панической атаки. Пока ко мне не подсел тот самый мужчина. Мы с ним разговорились, и он оказался безумно классным. Поначалу меня немного напрягала его борода, потому что у меня, вроде как, фобия, но через некоторое время я понял, что она ему очень идёт. Знаете, с ним можно было говорить о чем угодно и в его присутствии два часа прошли, как две минуты. Он, конечно, не был идеален, ведь он упорно продолжал называть Риати самым лучшим персонажем «Эры Хаоса», но я простил ему этот маленький недостаток. А потом он позвал меня танцевать, и мне хотелось с ним пойти. Я не чувствовал того страха, что сковывал меня в начале. Он помог мне расслабиться и замечательно провести время без единой капли алкоголя, потому что он сам был, как бы сказать… — Саймон немного замялся, на щеках все чётче проступал румянец, а голос невольно становился тише. Он браво шёл до этой точки, но монолог затрагивал все более личные темы и Хокинзу становилось неловко. Однако он не собирался останавливаться, не в этот раз. — Пьянящий. Он завораживал. Он был горячим. Он был нежным. А ещё он был очень тактичным и понимающим, дал мне сбежать, когда мне это было нужно. А самое главное, он сказал, что будет ждать звонка. Намекнул, что ему не все равно, что он хочет продолжить начатое. И я этого хотел, хотел позвонить, но мои стеснение и нерешительность не давали мне этого сделать. Вместо того чтобы преодолеть себя, я просто прокручивал в голове всякие глупости и тянул время. Боже, я такой, эм-м, глупый человек, самый большой грешник. Больше всего я хотел бы попросить у того мужчины прощения и сказать ему, какой он классный, — Саймон глубоко вдохнул и задержал дыхание. Стук собственного сердца бил по ушам, Хокинз чувствовал себя самоубийцей, стоящим на краю обрыва. Своими действиями он сам загнал себя на этот обрыв. Крис мог бросить его. Развернуться и уйти, оставив один на один с этой «я упустил такого классного человека, какой же я мудак, теперь я ещё сильнее замкнусь в себе» пропастью. Или… — Тебя действительно напрягала моя шикарная борода? Не слушай его, дорогая, он не специально. Этот человек не разбирается ровно ни в чем, кроме пиццы. В своей слепоте он до сих пор отказывается понять, что Риати — совершенное создание, с идеальным классом, прокачкой и сюжетной линией. А ее дизайн вне всяких похвал, — Саймон снова мог дышать. Крис не мог его увидеть, но Хокинз глупо улыбался, спрятав лицо в ладонях. Бог свидетель — он не был так рад даже когда мама подарила ему игровой ноутбук на Рождество.***
Саймон Хокинз был атеистом. Однако не реже, чем раз в неделю, он ходил на исповедь, ведь у него появилась своя особая вера. — Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил. — Сын Мой, если ты опять купил то самое печенье без шоколадной крошки, то знай, что Всевышний видит все твои грехи и безмерная грусть одолевает его, — Саймону стоило невероятных усилий сдержать смех. Вот так пересекаться с Крисом было удобно, к тому же, Эмми была в восторге и считала, что ее коварный план по приобщению сына к церкви сработал. В какой-то мере она была права. Поначалу все это казалось странным, и Крис называл их общение в исповедальне «ролевыми играми с примесью инцеста», но со временем они привыкли к этому и даже начали получать удовольствие от этой странной игры. Вообще вместе с Крисом Хокинз начал получать в разы больше удовольствия от жизни. Этот священник перевернул его мир с ног на голову. Поэтому закоренелый атеист и любитель здорового двенадцатичасового сна Саймон Хокинз вставал рано утром, чтобы успеть заехать в церковь перед учебой. Шпили, тянущиеся к небу, приветливо поблескивали на солнце, приветствуя одного из самых частых посетителей, витражи уже казались родными. Скрипнула дверца, пропуская его в исповедальню. В нос ударил запах древесины, почти привычный. — Простите меня, Святой Отец, ибо я согрешил.
