Soulmate dry your eyes

Жене двадцать четыре. У него есть работа, друзья, съёмная квартира, и он абсолютно, тотально одинок. Это именно тот вид одиночества, который не выжечь изнутри практически ничем, это пустота, что заполняет тебя каждый раз, когда ты остаёшься с собой один на один. Безымянный палец Калинкина обвивает едва заметная светло-голубая ниточка, означающая, что его соулмейт всё же существует, но пока не рядом. Женя не то чтобы в отчаянии, но за долгие годы ожидания просто устал. Ничем не подпитанная вера, возникшая ещё в детстве, со временем иссякла, и возможное появление родственной души больше не трогало. С годами чувство нехватки чего-то стало сродни хроническому насморку — неприятно, но вполне можно жить. В одиночестве есть свои плюсы: Жене нравится спать до полудня, ходить в нелепой застиранной одежде, заказывать доставку из китайского ресторанчика на первом этаже, пить растворимый кофе из супниц и тягать сигареты одну за одной из пачки, что предвещает ему мучительную смерть. Жене хорошо с самим собой большую часть времени. Возвращаясь домой после бурной ночи, он глубоко вздыхает, но скорее от облегчения. Несмотря на образ души компании, о его самых сокровенных мыслях не знает никто, что, в общем-то, и не трагично вовсе. Единственное — мама переживает, мама хочет внуков, мама боится, что, если с сыном что-то случится, ему никто не поможет. Жене совсем не страшно. Кипит чайник, играет какая-то модная мелодия едва слышно, но Женя не может, да и не хочет вставать с дивана. Его печаль велика настолько, что своим весом придавливает, не даёт пошевелиться, и сил не остаётся даже на слёзы. Зато с лихвой — на жалость к себе. Незаметно для себя Женя проваливается в сон, где его окружает тёмный, пугающий лес, и для того, чтобы прокладывать дорогу, ему приходится раздвигать колючие ветви руками. Лицо его испещрено множеством мелких порезов, на которых выступили уже капли крови, но впереди — лишь темнота.

***

Женя щёлкает зажигалкой, как по часам, в одно и то же время. С каждой затяжкой он обводит взглядом ровно один этаж дома, что напротив. Таков его утренний ритуал. Заглядывая в окна через неплотные занавески, Калинкин чувствует себя исследователем муравейника, настолько забавной кажется человеческая жизнь со стороны. Однако в этот раз что-то выбивается из привычной картины — на одном из балконов Женя замечает парня, которого видит впервые и который, кажется, смотрит в ответ. Расстояние между домами позволяет увидеть его силуэт: он светловолосый, невысокий, одет в чёрную толстовку и тоже курит. Женя продолжает смотреть, думая о своём, но, когда незнакомец приносит лист А4 и клеит на стекло, кивая затем как бы на прощание, на лбу у Калинкина выступает холодный пот от неловкости. Он подрывается с места и закрывает балконную дверь на щеколду. На листке большими чёрными буквами выведено: «Привет. Вася».

***

Васе тридцать. Вася любит чёрные толстовки, и, хотя его гардероб забит кучей цветных вещей, обволакивающая темнота успокаивает и даёт иллюзию защиты. Вася привык защищаться, даже когда угрозы нет. Шакулин редко улыбается, но, если случается, на его щеках появляются очаровательные ямочки, а смеётся он так громко и заразительно, что невозможно не засмеяться в ответ. Вася интригует и притягивает взгляд, но совсем не умеет этим пользоваться. Люди тянутся к нему из-за природного обаяния, из-за спокойной уверенности, что от него исходит, но Шакулину достаточно пары близких друзей. Для остальных он остаётся холодным и недосягаемым, а потому — ещё более привлекательным. Вася сохраняет дистанцию просто потому, что не может по-другому: отец рано ушёл, и ответственность за маму и маленькую сестру легла на плечи тринадцатилетнего пацана, улыбчивого, шкодливого, вечно в синяках от футбольного мяча. Он никогда не жаловался, просто как мог замещал папу, стараясь стать опорой для всех, вот только совсем забыл про себя. Отсюда излишняя серьёзность и кажущееся безразличием простое неумение быть романтичным. Он часто переезжает просто потому, что надоедает статичность, потому что от вида из окна тошнит, хотя сам процесс скорее раздражает. Расставив мебель, разложив по полочкам вещи, Шакулин каждый раз лишь усмехается как-то горько — здесь он тоже не чувствует себя дома. Нить вокруг его безымянного пальца лазурного цвета, но Вася носит массивное серебряное кольцо, позволяющее увидеть лишь небольшое свечение. К идее родственных душ он относится скептически, но втайне надеется, что однажды почувствует нечто совершенно особенное. Что будет счастлив. Васе нравится курить на своём новом балконе ранним утром и наблюдать за забавным парнем из дома напротив. Можно сказать, это вошло уже в привычку — искать его взглядом или волноваться непонятно почему, когда его нет на привычном месте. Тот часто хмурится и подолгу сидит, закрыв глаза, дымя без остановки, или разглядывает случайных прохожих, напялив огромные наушники, которые Васю смешат. Шакулин не пытался искать его в соцсетях, ни разу не встречал на улице, но парень выглядел таким поникшим, что Вася почему-то решил дать знать, что он не один, и приклеил записку. Только вот реакция оказалась неожиданной: он как-то вздрогнул всем телом и убежал. Буквально. А на следующий день повесил на балконе шторы.

***

Жене неловко и, пожалуй, даже немного страшно от того, что кто-то мог наблюдать за ним в самые сокровенные минуты, которые, казалось, принадлежали только ему. Отгородиться от всего мира стало самым простым решением проблемы. Почему-то именно об этом думает Калинкин, сидя на высоком барном стуле, периодически отхлёбывая какой-то модный коктейль из бокала. «Вечеринка в арт-пространстве» только звучит круто, но, по сути, не отличается от любой другой: те же люди, хаотично двигающиеся в кислотном трипе, пьяные драки для тех, кто попроще, и быстрый секс в кабинке туалета для тех, кто думает — это и есть свобода. Женя пытается отвлечься, честно, отдохнуть от себя и мыслей, что гложут, но алкоголь совершенно точно не помогает. «Деструктив порождает лишь деструктив», — думает Женя, поражаясь при этом, насколько глубокие мысли он может выдавать в состоянии, когда не помнит даже свою фамилию. Кое-как он добирается до дома, едва не заблевав такси, и только грозный взгляд водителя через зеркало заднего вида останавливает его. Как же плохо, Господи. Как тошно. Уже подходя к дому, Женя видит одинокую фигуру на лавочке, затем подходит поближе, ведомый алкоголем, который делает его невероятно смелым, и узнаёт своего светловолосого сталкера. Он сидит, вперив взгляд в ночное небо, впервые за долгое время ясное, усыпанное звёздами, и почти не двигается. Помедлив немного, спрашивает: — Может, всё-таки скажешь, как тебя зовут? Женя трёт пальцами глаза, пьяно улыбается и совсем не чувствует подвоха. — Я Женя. Прости меня. А затем, выдыхая облачко нагретого в лёгких воздуха, протягивает ладонь.

***

Кое-что в жизни Васи изменилось. Работа продолжала действовать на нервы, друзья жаловались на семейную жизнь во время нечастых вылазок в бар, и лишь одна деталь меняла всё в корне. Это Женя. Теперь они кивают друг другу, когда получается закурить в одно и то же время, обмениваются видео с котиками в Инстаграме и изредка даже гуляют — Калинкин как-то зовёт его под предлогом показать интересные места неподалёку, а потом совместные прогулки перестают быть чем-то странным. Чаще всего они бывают в парке рядом с домом, там маленький полуразрушенный фонтан, который облюбовали голуби, и, хотя Вася ненавидит голубей, просто сидеть, слушая тишину, доставляет ему особое удовольствие. У них мало общего, и это, наверное, объединяет их ещё сильнее. Шакулин редко нервничает и обычно скуп на слова, но, когда замечает, что Жене неловко, может говорить часами и обо всём подряд, заставляя того смеяться. У Васи всегда идеально чисто: ни пылинки, вещи разложены по своим местам. Это помогает отвлечься и привести мысли в порядок, но Калинкин может захламить любое пространство за секунды, а потому перед его приходом убираться бессмысленно. У того по всей квартире разбросаны детальки конструктора, он собирает дом — вручную клеит комоды и лавочки. — Разве не лучше создавать что-то красивое из хаоса, чем стремиться к недостижимому совершенству? — заявляет Женя как-то, и Вася прыскает, не ответив. — Не подумай только, что у меня шизофрения, — говорит Калинкин уже менее уверенно, когда Вася впервые оказывается у него дома, а DIY шедевр почти закончен. — Красиво, — улыбается Вася. На душе у Жени тепло. Они сами не замечают, как прикипают друг к другу. Постепенно просмотр фильмов в одиночестве, одна кружка чая на столе и приступы никомуненужности остаются в прошлом. Вася даже как-то пытается накормить Калинкина своим фирменным супом, добавив туда совершенно немыслимое количество паприки, хотя Женя съел бы и так, соврал бы, что безумно понравилось. Вот только повар из Васи настолько никудышный, что без травм не обходится — он обжигается о плиту, да так сильно, что даже вскрикивает. Женя хмурится и с видом медсестры со стажем подставляет его руку под проточную воду; Шакулина мутит одновременно и от боли, и от близости парня, заставляющей почему-то табун мурашек бежать по спине. От собственной слабости, в конце концов. Женя придерживает его за плечи и периодически сканирует своими глазами-блюдцами на предмет приближающейся кончины. Вася слышит аромат его шампуня, наблюдает, словно заворожённый, как нервно дрожит жилка на лбу, и всё вмиг понимает. Он влюблён. Нить Жени горит ярко-синим.

***

Вася чувствует себя героем дешёвой американской мелодрамы, когда пытается сделать вид, что внезапно возникшие чувства совершенно его не заботят. Скрывает глупый румянец на щеках, когда Женя случайно касается его руки своей, и надеется, что тот не замечает, как при этом учащается его пульс. С Женей можно говорить часами, творить всё, что вздумается, с ним тепло и свободно так, как не было ни с кем. По ночам Вася часто представляет момент, когда Калинкина придётся отпустить, став лишь частью его жизни, что уже в прошлом. Тогда Васино сердце наливается тяжёлой, вязкой горечью. Шакулин теперь не снимает кольцо с безымянного пальца, потому что и так знает — фиолетовый, блядский фиолетовый, и не хочется бередить открытую рану сильнее. Женя находит новое хобби — ему нравится вглядываться темноту квартиры напротив, едва Вася погасит свет, будто она поможет понять, что у него на уме. Он всё чаще отказывается встретиться, подолгу не бывает онлайн, так что всякое общение сократилось до минимума, а в последний раз, когда Женя пытался пожаловаться на цвет нити, подняв больную для себя тему, грубо оборвал разговор. — Вась, а мы вообще друзья? — спросил тогда Женя робко. — Конечно. Друзья, — ответил Шакулин и отвернулся, видимо, засмущавшись. Единственный, кто поднимает трубку в три часа ночи, кто соглашается перематывать пугающие моменты в фильмах, выслушает любой бред, чьё присутствие не надоедает, чей запах впитался в каждый уголок квартиры. Вася. «Пожалуйста, останься со мной. Пожалуйста» — тихо шепчет Женя перед сном.

***

Влажные простыни липнут к телу, но Вася не замечает — у него температура под сорок и всполохи перед глазами бордового цвета. Это всё соулмейтная чушь, потому что на дворе лето, а до работы Шакулин предпочитает добираться пешком, да и то — почти всегда наглухо застёгнутым. Заболеть он не мог, а значит, Вселенная взбунтовалась и решила наставить его на путь истинный. Но сердцу же не прикажешь. За сутки, что парень провёл в постели, его голову наводняли мысли от ужасных и параноидальных до таких во всех смыслах горячих, что грань между температурным бредом и реальностью практически стиралась на время. Губы у тебя ярко-алые, влажные, потому что не перестаёшь их нервно облизывать, стоя на пороге то ли своей, то ли моей квартиры. Не можешь решиться. Сам в себе разобраться не можешь, едва не дрожишь. Ища поддержки, смотришь прямо в глаза, и я пытаюсь без слов выразить всё, что чувствую, что боюсь сказать вслух. Сижу прямо напротив, не шевелясь. Жду. Шаг первый. Все ещё недостаточно близко. Смотрю, как ты вновь ведёшь языком по губам, и ведёт, чертовски ведёт, а кулаки сжимаются непроизвольно. Шаг второй. Ты на расстоянии вытянутой руки, и я вижу, как подрагивают ресницы. Касаюсь твоего запястья, тяну на себя. Не могу больше ждать. Шаг третий. Ты в моих объятиях. Утыкаюсь носом куда-то в район лопаток, обнимаю поперёк живота, невесомо касаюсь губами шеи, а потом ещё и ещё. Твоя грудь вздымается всё сильнее от моих прикосновений, и я радуюсь от этого, как ребёнок. Ты волшебный. Целую. Чертовски медленно, как сто тысяч раз до этого представлял, и ты такой же, как в мечтах — чувственный, податливый, мой. Твоя футболка спадает на плечо, и я этим, конечно, пользуюсь, а затем ты поворачиваешься ко мне и стягиваешь её одним движением, стесняясь смотреть в глаза. Моя толстовка вскоре тоже летит на пол, и в момент, когда наши тела впервые соприкасаются, внутри меня горит огромными неоновыми буквами: «ЛЮБЛЮ».

***

Вася просыпается от раздражающей вибрации мобильного телефона и тянется за ним рукой, смахивая попутно всё, что было на прикроватной тумбочке — жаропонижающие, стакан с водой и салфетки. Принимает вызов, не глядя. — Привет, — говорит Женя тихо. — Тебя давно не видно, всё в порядке? — Я дома, приходи, пожалуйста, — отвечает Вася, заходясь в приступе кашля, и вновь проваливается в беспокойный сон. Дверь не заперта, и Женя осторожно входит в тёмное помещение, надеясь втайне, что Васин голос совсем не отражает его состояние. Когда он видит Шакулина, почти сливающегося со светлыми простынями, внутри него борются волнение и смущение — кроме белья на его друге ничего не надето. Лоб его усыпан крупными бисеринками пота, под глазами круги чернее чёрного, а щёки горят. — Блять, Вася, ну ты и дурак, чего раньше не позвонил? Решил тут помереть в одиночестве, так я тебе не позволю, — причитает Калинкин. — Прости. Дурак, — улыбается Вася и протягивает ладонь. Едва Женя касается его кончиками пальцев, всё тело пронзает острая боль, будто воткнули нож в самое сердце. В ушах у Васи шумит, а земля будто уходит из-под ног. Из всех чувств осталось только осязание, потому что он отчётливо ощущает, как что-то тёплое разливается прямо из груди. Всё это продолжается, кажется, вечность, но внезапно он как будто выныривает из темноты, и реальность вновь складывается перед ним из тысячи мелких кусочков. — … если ты не очнёшься сейчас, я тебя сам убью, слышишь? Вася, Боже, Вася... — доносится до него. Глаза у Жени припухли от слёз, а губы — да, и правда ярко-алые, потому что не всё равно, потому что не наплевать. — Что произошло? Женя молчит и как-то смущённо переводит взгляд на их переплетённые пальцы. Теперь их обвивает одна нить на двоих. — Ты мой теперь, Вась, — говорит как будто с опаской. — Наконец-то, — шепчет Вася в ответ и счастливо зажмуривает глаза.

***

В комнате тихо. Только дети шумят за окном, и Женя сопит чуть слышно, подложив под щёку ладонь, а то Шакулин чересчур костлявый, и колени у него неудобные. Вася смотрит на него мельком, потому что до сих пор стесняется нежности, что поднимается в нём огромной горячей волной, стоит только взглянуть на свою Душу; потому что всё ещё не может поверить – это взаправду. Он не один больше и никогда уже не будет. Вася давно не чувствует руку примерно по плечо, но нет, ни за что не встанет, потому что от Жени на расстоянии поцелуя в приоткрытые губы, и это единственное, что важно.