Исповедь

Прошло уже 10 лет, а я все никак не мог забыть ее. Мою невзрачную, ничем не примечательную, разве что своей потрясающей зажатостью на людях, ученицу. Но все-таки оказалось в ней что-то такое, что очень сильно зацепило меня. Я был ее учителем, не мог показывать никаких чувств, само собой. Но… Пожалуй, я расскажу всю историю. Она не очень длинная, и уже прошло много лет, слишком много лет — многие детали стерлись из моей памяти, а что-то может быть вспоминается уже иначе. Я впервые познакомился с ней, когда ей было 13-14 лет. Попав, как и любой заваливший самостоятельную работу по моему предмету ученик, ко мне на отработку, она задержалась до последнего… и тогда случилось то, что меня повергло в легкий шок. Она целенаправленно коснулась моей руки, когда что-то показывала на своём листе. Я, конечно, руку сразу убрал, не желая показывать, что одобряю это. Я и не одобрял! Я был изумлен произошедшим, хотя не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это значит. Не хватало мне ещё стать объектом влюбленности. Нет, за долгие годы моей практики ученицы старших классов, бывало, влюблялись в меня. Но когда в столь юном возрасте девочка уже ведёт себя так уверенно — это меня, признаться, удивило. Девочка же все поняла, и больше с тех пор прикасаться ко мне не пыталась. После этого случая я невольно заинтересовался ей — все-таки не часто встретишь такое поведение. Решил присмотреться, может, ей нужна какая-то помощь? Она столкнулась с чем-то в своей недолгой жизни… с домогательствами? Я аккуратно поднял ее личное дело. Так и есть, она живет без отца. Вообще никаких лиц мужского пола в ее семье, а у девчонки пубертатный период. Раскрытие сексуальности и все такое. Какого же черта именно я стал причиной ее влюблённости, господа?! Как бы то ни было, весь свой восьмой класс она была явно влюблена в меня. Иногда доходило даже до абсурда — когда она задумчиво грызла ручку… она почему-то почти целиком ее заглатывала. Это не выглядело соблазнительно, ничуть. Скорее, это было как минимум странно. У меня начинало расти беспокойство. Я почувствовал в какой-то степени ответственность на себе за ее чувства и старался их не ранить. Она была совершенно ужасна в моем предмете, а от сильной влюбленности смущалась меня настолько, что не могла даже выдавить ни слова. Я перестал ее вызывать по журналу, чтобы не мучать ее и не ставить в неловкое положение перед сверстниками. Кажется, я начал слишком заботиться о ней? Ее девятый класс. Я полагал, что за лето она должна была повзрослеть и забыть свою влюблённость в меня. Я знаю, что у учениц такое часто проходит. И сначала мне показалось, что так и есть. Я было выдохнул с облегчением. Но потом я случайно перехватил ее взгляд. А потом ещё один. И еще. Я понял, что ее интерес ко мне никуда не исчез. Что же, мне оставалось только незаметно оберегать ее дальше. Ближе к Новому Году у неё возникли какие-то проблемы с учебой — она оказалась на грани отчисления. Я помню, как учителя обсуждали ее на учительских собраниях. Я пытался выступить за нее, но чем я мог помочь? Но к счастью, девочка справилась сама. Я не знаю, какой ценой, но полагаю, что невероятными усилиями — это была математика — профильный предмет в ее направлении, притом, довольно сложный. И программа в нашем учебном заведении весьма продвинутая. Молодец, девчонка. А потом она справилась с собой. С чувствами. Она больше не демонстрировала их мне. Она влюбилась в другого. У них появился новый предмет в девятом классе, и во втором полугодии у нас сменился учитель. И она влюбилась в него. Я постоянно видел ее в его кабинете после уроков. Она засиживалась допоздна и они все время разговаривали. Он хороший человек, не обижал ее. Но мне почему-то было неприятно. Однажды я в очередной раз проходил мимо, но, увидев ее там, не выдержал, и зашёл в кабинет, окинул ее презрительным взглядом, и что-то незначащее, что пришло в голову по пути сюда, спросил у моего коллеги. Он был очень удивлён моим странным и даже где-то глупым вопросом, да и у меня не было времени придумать что-то достойное — это был импульсивный поступок. В итоге он перевёл все в шутку и они вдвоём посмеялись надо мной. Мне удалось сохранить лицо, но внутри я ощущал самую настоящую ревность и даже злость. Впрочем, я ничего не показал, и раз у неё все так хорошо складывается, решил выкинуть ее из головы. Тем более, что в моей собственной семье (да, господа, я женат) начались проблемы. Мне почти удалось забыть о ней, мы виделись только на уроках, а она больше не искала меня взглядом в рекреациях и не смотрела подолгу тайком на меня, когда думала, что я этого не вижу. Проблемы в семье удалось разрешить, мы решили завести ещё одного ребёнка, но… наступил ее десятый класс. Я увидел ее и вдруг понял, как сильно по ней скучал за эти месяцы. Это было совершенно иррационально, ведь мы никогда не общались за пределами класса. Она никогда не пыталась со мной заговорить просто так. Но когда я увидел ее, я понял, что у меня большие проблемы. Я уже большой мальчик, поэтому решил просто игнорировать это чувство, тем более, что она ровно и спокойно скользила по мне взглядом, явно не испытывая тех прошлых чувств. Мне же долго удавалось скрывать свою симпатию. Но все решил нелепый случай. Ею увлёкся мальчишка из ее класса. Однажды перед моим уроком она пересела за парту позади него. Я был удивлён, но я никогда не запрещал ученикам менять места в классе. Хотя меня это, конечно удивило. Но на уроке произошло то, что едва не обнаружило мои чувства для всех. Этот озабоченный гормонами мерзавец стал гладить ей коленки под партой, а ей это было явно приятно! В тот момент, на секунду, я подумал, что хочу его убить. Но потом ограничился тем, что неожиданно вызвал его к доске, прервав ласки этих озабоченных. Но все-таки подошёл к ней и встал вплотную рядом, пока юнец бойко отвечал у доски на заданную ему тему, и решил посмотреть, что у неё в тетради. Конечно, ошибка на ошибке. Куда ей думать о моем предмете, когда у неё гормоны играют. Я снова был взбешён. Я объяснил это себе, что меня разозлила невнимательность к моему предмету, хотя в глубине души я знал причину, но она была слишком неприятна, чтобы ее признавать. И все-таки хотя бы сейчас я озвучу ее. Я влюбился в неё и ревновал сам как мальчишка. Я завидовал ее однокласснику, что он может трогать ее коленки, а я — нет. Что он может болтать с ней, а если с ней буду болтать я — это будет слишком нездорово. Нас с ней ничего не связывало на первый взгляд, но наша незримая связь оказалась крепче любого стального троса. Чертова девчонка, чертов я! И все же после окончания урока я объявил, что запрещаю пересаживаться на своем уроке и все должны вернуться за те парты, за которыми они сидели все эти годы до этого. Со временем она и тот мальчишка расстались, он стал встречаться с другой. Но, к счастью, она тоже не выглядела расстроенной. Значит, просто легкая подростковая интрижка. И почему меня так заботил вопрос, а было ли у них что-то большее, чем простые лапания?! Одна мысль о том, что она могла извиваться под ним, вызывала во мне тошноту и отвращение. Но я не допускал своих собственных фантазий о ней в этом ключе. Я был ещё достаточно здравомыслящим. Тем более, я был женат и мы ждали второго ребёнка. К счастью, наконец учебный год закончился, впереди был ее 11 класс, а это горячее время для любых подростков, желающих поступать в вузы. Так что ей будет уже не до мальчиков, а мне будет не до неё — под моим классным руководством тоже будет выпускной класс, а ещё летом моя жена родит ребёнка. Я забуду это недоразумение и все наконец-то будут счастливы. Я ошибался, как никогда. Ее 11 класс. Она — уже достаточно взрослая девушка. У меня родился второй ребенок. Ей уже шестнадцать. У меня едет крыша. Едва я вижу ее у расписания в начале учебного года, я осторожно и бесшумно подхожу сзади и делаю вид, что изучаю расписание тоже, но я так близко… она резко разворачивается в своей обычной манере и попадает прямо в мои объятия. Я держу ее, а ее рука случайно оказывается прямо в районе моих бёдер. Мы стоим и молчим. У неё играет музыка в плеере. Она играет так громко, что я даже слышу, что именно. Какая-то попса. Моя девочка от стеснения теперь все время ходит в наушниках — нашла способ спрятаться от окружающего мира. Ведь она так боится его. Мы оба замерли. Все вокруг замерло. Я держу ее в полуобъятии обеими руками и молчу. Хочу, чтобы это продлилось дольше. Наконец, она, так и не посмотрев на меня, выдавливает еле слышное: «Извините!», — и на деревянных ногах уходит. Я тоже стремительно ухожу оттуда в противоположном направлении, пытаясь собрать все мысли в единое целое. Что я делаю?! В следующий раз ее класс и параллельный объединили на моем уроке, потому что один из учителей заболел, а меня попросили заместить. Точнее, это я предложил, тем более, что следующим уроком у ее класса все равно был мой. Сама аудитория небольшая, а вместить туда две параллели — задача не из простых. Пока я размышлял, как всех рассадить, подошла она с подружками и обратилась ко мне с вопросом, куда же сесть. И тут, господа, я снова прокололся. Я обратился к ней по имени, уменьшительно-ласкательно, так, что одна из ее подружек ткнула ее локтем в ребро и передразнила меня. Она лишь смущенно усмехнулась и сделала вид, что ничего из ряда вон не произошло. Она молодец, что ничего не показала, но почему мне так вдруг стало обидно? Однажды, после очередной самостоятельной работы, которую она не сдала, но ещё не знала об этом, она пришла ко мне за своим листочком, узнать результаты. Я пригласил ее в подсобное помещение рядом с классом, вручил пачку листов самостоятельных работ ее класса и велел искать. Это была большая перемена, меня постоянно дергали другие ученики или учителя. Я все время то заходил, то выходил. Все это время она стояла там, ждала меня. Наконец, я ото всех избавился, незаметно от остальных снова прошёл в подсобку, запер дверь на ключ, и развернулся к ней. Она выглядела невозмутимой, но я уже немного знал ее и понимал, что она очень напряжена. Я подошёл вплотную и спросил: «Вы посмотрели свою работу?» — я всегда обращаюсь к ученикам на «Вы». Стараюсь, по крайней мере. Она кивнула и что-то уточнила. Я взял ее лист, но от волнения, что мы, наконец, наедине и странных блуждающих в голове мыслей у меня затряслись руки. Она тоже заметила эту дрожь. Не могла не заметить. Вдруг в дверь кто-то громко застучал. Я отшатнулся и пошёл открывать. Очередной нерадивый ученик пришёл что-то спрашивать по своей самостоятельной работе, бесцеремонно ворвавшись сюда. Я испытал досаду на него и облегчение от его визита, потому что я мог сделать со своей ученицей что-то, о чем мог потом пожалеть. Она тихо положила работу обратно и незаметно ушла. Я заметил. Я опасался, что могу допустить ошибку в отношении этой девушки, и меня уволят. Надо сказать, что наше учебное заведение можно было назвать элитарным: сюда попадали только после вступительных экзаменов, учёба оплачивалась, а если не ученик не справлялся с учебой, его исключали. Мне не хотелось публичного скандала и громкого увольнения из такого заведения — в нашем маленьком провинциальном городе это поставило бы на мне метку «педофил» и даже если бы удалось избежать тюрьмы, это испортило бы мою репутацию и навсегда закрыло бы двери других учебных заведений, а за спиной все время бы перешептывались. А ведь ещё есть семья… Куда идти работать ещё в нашем маленьком городе, где трудно найти хорошо оплачиваемую работу, когда у меня больше 20 лет педагогического стажа, который можно перечеркнуть одним неверным поступком — я не представлял. Поэтому до конца года я лишь украдкой следил за ней, но больше не предпринимал никаких опасных и компрометирующих действий. Я решил пережить это, зная, что после 11 класса я больше ее не увижу, так что страдать оставалось мне недолго. Но в самом конце, на выпускной линейке, я позволил себе еще одну слабость. Когда все преподаватели выстраивались со своими классами, я незаметно отошел от своих учеников и подошел к ней сзади — благо, мой коллега со своим классом стоял рядом — и выглядело это так, будто я просто подошел к нему поговорить. Это было очень удачно. Когда прощальная линейка началась, за моей спиной начали спешно пробегать ученики и я, уступая им дорогу, словно ненароком шагнул далеко вперед и на несколько секунд просто прижался грудью к ее спине. На мне была тонкая рубашка, на ней — форменная тонкая блузка. Я ощутил тепло ее тела. Уверен, что она ощутила жар моего. А потом другой педагог заметила, что я не со своим классом и поинтересовалась, а что я здесь делаю? Мне пришлось уйти. Она смотрела на меня все время, пока шло мероприятие. А я смотрел на нее. Скрывать больше было нечего, думаю. Я стоял, смотрел на нее и думал о том, как интересно повернулась жизнь. В самом начале, когда она первая прикоснулась ко мне, выражая свой интерес и влюбленность, и спустя четыре года — когда уже на ее месте оказался я. Ничего более не произошло. Она, естественно, не пришла в мой кабинет после линейки, хотя, наверно, где-то в глубине души я хотел этого, а я не стал следить за ней и ее дальнейшей жизнью. Но иногда я все ещё вспоминаю ее. Хочется верить, что и она, хотя бы изредка, вспоминает обо мне.