blood, lies and petals

Безжизненный взгляд направлен в небо, внутри парня сущая пустота. Она не приятная, не отвратная, не давит и даже не выбивает последние силы. Мин бы радовался этому, но не за чем. Его продали, предали и теперь он должен подстраиваться под других. Даже фамилия вместе с именем кажутся пустым звуком, ни о чём не говорящем. Мин Юнги. Просто Мин, просто Юнги. Просто парень, просто никто, просто он был рождён для подчинения. Он не знает ещё свою принадлежность, но знает точно - кем бы он не был, доминантом или сабмиссивом, он будет лишь подчиняться. На бледном и худом теле красуется множество кровоподтёков, ран, ссадин, гематом, всё, что только могло быть. Тело это не украшает, но и не уродует. Любое движение сопровождается ураганом адской боли, будто его подвергали пыткам. И да, Мин Юнги избивали, выбивали из него весь язвительный дух, всю непокорность, но никто не думал о том, что это не подействует. У Юнги гордость врождённая, он через себя не переступит, подчиняться не будет только потому что чужая принадлежность оказалась доминантом. У них имя своей предназначенной жертвы писано на запястье, у них во взгляде вся надменность, у них жестокости через край, у них кошелёк по швам разрывается от множества золотых за торговлю наполовину живыми людьми. Юнги такой же. Такой же наполовину живой, у него душа ноет от боли хуже избитого тела, у Юнги кожа кошельком богатых так же расходится, рвётся, но не от того, что он богатства чужие хранит, а от того, что богатства эти он ненавидит, его так же ненавидят и подошвой грязных ботинок по полу волочат ненужным камнем. Юнги от ненависти распирает, кажется, он сам выточен из одной только злобы к окружающему миру. Список того, кого Мин уважает включает малый ряд людей, но живых из них нет уже никого. Давно забытое прошлое, которое вспоминать и не хочется, и времени нет. Прошлое Юнги ненавидит ровно так же, как и самого себя. Может, чуточку сильнее. Может, сильнее своего отца. Но Мин знает хорошо один признанный факт: Юнги ненавидит своё прошлое ровно столько, сколько любит его. Хотел бы он вернуть? Он не знает. Мин не хочет переживать ту боль снова. Думает, лучше ситуации другие, люди другие, раны другие, но только не то, где прошлое хранится прямо в сердце, придающее силы для продолжения жизни. Хотел бы Мин Юнги вернуться в прошлое? Ответом его послужит чёткое «нет». Он знает, насколько ситуации не были бы похожими, сколько бы он не переносил боли и страданий, он знает точно – ничему не свойственно повторяться. С каждым разом кто-то, будь это судьба или тот, кто жизнью заведует, преподносит страдания изощрённые, чем когда-либо. Добивает, убивает желание существовать, но тело живым оставляет. Юнги думает, что это какая-то совсем не интересная игра. Этот «кто-то» шутник ужасный, посмеяться с чужих страданий любит да насладиться ими с бокалом виноградного вина и каких-нибудь заграничных фруктов из древнего Рима или Греции. И Мин бы и сам не прочь насладиться чужими страданиями с вином, но никак не своими. Жизнь свою он презирает, ведь родился не каким-нибудь богатым принцем, которому с рук всё сходит, а сыном бедных горожан. На таких, как он, смотреть противно было, будто он та самая смердящая крыса. На таких, как он, внимания не обращали, будто его и вовсе не существовало. Таким, как он, нужно было держаться стойким и ни за что не показывать свою слабость, иначе сожрут. Юнги думает, что не животных бояться нужно или болезненной смерти в цветах, а самый обычный народ. Мин и сам не прочь умереть в цветах. Думает, это является чем-то красивым в таких уродливых людях, как и он сам. Надеется, что и цветы от боли растут из его сердца. Но знает, что не быть такому. Знает, что нужно встретить сначала истинного судьбой своего, чьё имя будет аккуратно написано на запястье, но скорее – на ключицах. Влюбиться ему надо, искренне полюбить, но не в ответ. И для парня это самое страшное. Но ради такой красивой смерти можно, думает. Это лучше синеватой кожи и трупа его в одном из местных рек, лучше быть забитым заживо или затоптанным людьми. Смерть от лепестков цветов твоего любимого лучшая черта в людях. И за такие мысли его не любят. И в сон провалиться он готов. Глаза сами смыкаются, а парень теряет последнюю связь с миром. Ведь уже давно не здесь. Юнги обитает где угодно, но только не здесь. Юнги обитает везде: в тихих ночных разговорах, в вечернем садящимся солнце, где-то между строк давно забытых книг. Везде, но только не на грязном сене, пропитанном его кровью. Что-то толкает его аккуратно в плечо, будто потревожить боится, но хочет очень, тем самым новую волну боли вызывает в бездыханном теле. Мин глаза открывает и слишком холодным, слишком безжизненным взглядом смотрит на молодого паренька. Парень этот, Джунхо вроде бы, весь веснушками милыми усыпан, с лицом смазливым и вьющимися рыжими волосами, в которых кровь, засохшая стынет. Его избивали ровно так же, как и самого Мина, но может, чуточку снисходительнее и не сегодня. Парень смотрит обеспокоенно, виновато, в глазах у него целая буря разнообразных эмоций, но Юнги не может различить и одной. Все они кажутся ему какими-то далёкими, странными и неизученными миром. Такого беспокойства он по себе ещё не видел. И видеть как-то не хотелось, но приходится. – Юнги, ты очнулся наконец! – Вскрикивает подросток, отчего окликнутый жмурится немного отстранённо и болезненно, - Прости-прости, я не хотел. Юнги, - Снова Джунхо зовёт, но шепчет уже и над хилым телом наклоняется, будто страшный секрет мира узнал и нужно поделиться с самым близким. А близкий для него тот самый Мин Юнги, и никто другой, - Я в лазарете несколько лекарств украл, но ты не говори никому об этом. Ради тебя я сделал это, раны твои обработать нужно, а потом ты пойдёшь на поправку и хорошо всё будет. Будда поможет нам уйти из этого страшного места, Юнги. – Я не верю в Будду, - На одном слове обрывает парня Мин, а затем читает в глазах напротив одновременную грусть, озадаченность, скорбь по неизвестно чему и Юнги знать это даже не хочется, как и лезть в мысли пятнадцатилетнего мальчишки с такой же тяжёлой судьбой, - И он не верит в меня. – Будда поможет нам, не говори так, - С тоской шепчет Джунхо и тело чужое поднимает аккуратно, чтобы боли не причинить, оглядывается испуганно, боясь, что заметят их и так же накажут. Мин снова от мира отключается и не слышит слова своего единственного знакомого-друга-вечной поддержки. Он не чувствует, как настойки трав щиплют раны, как безразмерная рубаха, порванная с кровью, приподнимается под чужими руками хрупкими. Не чувствует, как Джунхо шепчет что-то успокаивающее, а это делал он это на профессиональном уровне. Юнги иногда думает, что парень этот ангел и совершенно не заслужил такой судьбы. Юнги иногда думает, что этот парень первое и последнее, за что он ради жизни цепляется. Юнги иногда думает, что Будда действительно существует, но факт этот Мин не признаёт. Юнги иногда думает, что если и существуют англы-хранители, то Джунхо один из них. Юнги думает о том, что не достоин такого друга. И думает об этом Юнги вовсе не иногда, а очень часто. Всегда, когда мысли не заняты о том, как же больно его бьют. Бьют его реже, но за ту же непокорность, но за то потом не трогают. Рабы должны иметь чистое тело. Нижние должны иметь чистое тело. Товар должен иметь хороший вид и характеристики, иначе его не купят, а характеристики Юнги были на самом нижнем уровне. Вот и торговцы надеются на то, что найдутся покупатели-глупцы, которым понравится красивое лицо Мина, которое по истине походило на морду какого-нибудь хищника из семейства кошачьих. Думают, пантера. Ведь волосы Юнги имеют такой же чистый чёрный угольный цвет, который действительно походит на шкуру этого дикого животного. Вот за него и просят в двое больше, чем за остальных. Всё дело в качестве товара и внешнем виде. Здесь послушных любят, а Юнги не такой. И быть таким не будет никогда, если стойкость его характера пантеры не сломят. Если он сам не засохнет осенним листом, а потом его ступкой не раскрошат и втирать никуда не будут. Все знают, что так лекарства делают. Все знают, что если не поддаётся, то искрошить и испепелить нужно, только потом можно сделать свой характер, чтобы послушным был. Только никому ещё не удавалось подстроить под себя несокрушимого Мин Юнги. Следующим днём Юнги будит палящее солнце и несколько доминантов, которые палкой дотрагивались ко всем ранам на всё ещё слабом теле. Мин ворчит что-то недовольно и поворачивается в сторону людей, разбудивших его. Здесь и правда с нижними обращаются как с скотом и товаром. Смотрят на него со всем скопившемся во всём мире презрением и отвращением, накопившееся за многие сотни лет. Мин уверен, так смотрели на многих, кто продавался здесь. И хоть ему и не нравилось то, что их продают, у Юнги не было выбора. За такой большой и одновременно малый срок проживания Мина в этом месте он понял, что такое настоящий ад. И находится он не под землёй с пляшущими чертями у горящего котна, а на земле среди людей. Люди и есть этот самый ад, они сами создают его. Мин думал слишком много обо всём, но никогда не думал о том, что его могли бы выкупить. Ему кажется это чем-то невообразимым, невозможным и до дрожи в коленях ужасным. Он уверен, что если торговцы с ним так обращались, то и с людьми, купившими его, будет ещё хуже. Юнги не хочет представлять, что сделают они с ним, но представляет и догадывается. Здесь много тех, кого возвращали обратно в связи с тем, что ожиданий не оправдали. И это второй круг ада. За это здесь наказывают хуже, чем за побег. Избивают так, что некоторые просто лежали обессиленными несколько дней, а некоторые и вовсе жизнью расплачивались. И Мин уверен, он будет среди них когда-нибудь. Он не оправдает прихотей своего так называемого господина, он не будет прогибаться под ним и втаптывать остатки своей гордости в землю. За это Юнги тоже поплатится, и он прекрасно знает, что за любую провинность его самого будут в землю втаптывать, а не какую-нибудь гордость. Мина вымывают пахучими маслами в купальне, в бочку с водой лепестки каких-то цветов добавляют, чтобы Юнги пропитался ими. Это были розы, кажется. Он не помнит, снова в себя с головой ушёл. Так безопаснее, так лучше и легче. Быть в себе имеет намного больше плюсов, чем в жестокой реальности, а о минусах Юнги и не думал ни разу. Не за чем. Пока есть плюсы, которые удовлетворяют тебя, о минусах думать и не стоит. Возможно, думает Мин, доминанты во время покупки одного из множества своих игрушек для удовлетворения природных нужд, думают точно так же и не задумываются ни о ком другом, кроме себя. Юнги понимает. Юнги сам об этом не думает. И думать не будет, но всё равно ненавидит тех, кто позарился на его свободу. Хоть бывшую жизнь Мина очень сложно назвать свободой, но он делает это на зло других и на боль своего сердца. Юнги одевают в более красивые вещи, но те всё равно являлись такими же тряпками, как и другие. Волосы стригут, зачёсывают и руки связывают, вплетая в длинную верёвку ещё одного раба и выходя с ними на площадь. Здесь работает эффект домино, упал один – падают все, что так раздражает. Здесь бьют хлыстами больно за то, что выделяешься, за то, что сбежать хочешь. И Мин пытался сбежать из этого ада, правда. Но говорить о том, что не вышло и следом его избили так, как не били ещё никогда не стоит. Юнги и вспоминать об этом не хочет, но всё равно вспоминает. Помнит, как его хлыстом били, одежду разрывали и к кандалам к стене из холодного камня привязывали. Его голодом морили, из оброков избиениями выводили и кормили испорченной едой, снова били. И Мин часто удивлялся в те моменты. Удивлялся тому, что, жив ещё. Доминанты хотели отбить желание бежать, но обостряли его до предела. У всех оно отбивалось с первым же ударом, но не у Юнги. Он бежать пытался снова, его ловили и снова в подземелье тащили. Только потом у Мина желание и правда пропало, но не из стараний доминантов, а из-за появления Джинхо в его жизни. И этот парень является первым и последним, кого бы хотел потерять Юнги. Их всех выставляют в ряд, будто на скотском рынке. Так оно и было, здесь люди являлись лишь товаром и скотом. Мин молчит постоянно, вниз по приказу других смотрит. Здесь любят чистых. Здесь любят тех, кто истинного ещё не встретил, а если бы метка и была, то её выжигали. Здесь послушных любят. Таких, которые по первому приказу быть оттраханым спешит. Здесь сладко стонущих. Здесь любят тех, чьи стоны заставляют быть жестоким и выбивать ещё яростнее. Здесь любят покорных, так, чтобы не пререкались. И Мин Юнги не подходит не под одно из этих описаний. Потому что Мин Юнги белая ворона, он снег в середине жаркого лета, картина неумелого художника в галерее искусств. Мин Юнги выделяется даже тогда, когда не хотел бы этого. А выделяться он ненавидит. И так же его ненавидят в ответ. Вокруг слишком медленно плетутся такие же жестокие доминанты с широким карманом и желанием найти себе очередную игрушку. В их мире всё устроено именно так. И Юнги это не то чтобы не нравится, у него мурашки по коже от одного только взгляда на себя. Все любят мальчиков хрупких, покорных. Юнги хрупкий, но не покорный. Быть может это и послужило причиной, почему его всё ещё не приобрели. Ключица начинает жжечь по-адовому, чесаться, пекти и вся боль вперемешку. Мин взгляд вверх поднимает и жалеет абсолютно за всё, даже за то, что сейчас какие-нибудь монгольские походы не возглавляет и в Риме не находится. В глазах напротив читается непонимание и мгновенная ярость вспыхнувшая. Юнги не понимает, почему именно сейчас, почему именно он, почему-почему-почему. А доминант, кажется, понимает. - И ты.. мой саб? - Словно гром среди ясного неба прозвучал басистый голос. И то ли инстинкты чёртовы, то ли ещё что, но Мин уже готов подсиилаться. Только держит его гордость собственная, отпускать не желает и давит лишь на глотку, будто боли другой не хватает, - Ты всего-то жалкая псина.