my first and last love, hyung

донхек считает, что никогда не видел более прекрасных рук. он не считал сам себя романтиком, скорее, наоборот. предполагал, что цинизм и умение не приукрашивать реальность — его сильные стороны. ирония в том, что эти мысли как-то сами собой отходят на задний план, когда в поле зрения оказываются руки минхена. или, может, его бедра. как и сейчас, пока минхен прощается с их компанией, с которой уже пару лет они занимались музыкой, донхек сидит на скамейке поодаль и разглядывает его, впиваясь взглядом в уставшую улыбку, огибает каждый сантиметр его тела, на секунду дольше задерживаясь на закатанных по локоть рукавах его серой рубашки. в тяжелую голову лезет их с хеном дуэтная песня «моя первая и последняя любовь». нестерпимое желание получить никотин в кровь разрезало легкие. донхек сплюнул кроваво-красную слюну на землю. так всегда, когда в голову раз за разом залезали непрошенные мысли. донхек в один прекрасный день потерял множество страхов и страх перед зависимостью — тоже, отчего руки сами собой потянулись за пачкой. неизменной мятной пачкой. с приторной стилистикой упаковки, которая диссонансировала с общим видом хека, как он сам считал. ведь обтянутый пожелтевшей кожей скелет со впалыми щеками и расцветающими болезненно-фиолетовыми синяками по всему периметру тела плохо сочетается с мягким пастельным оттенком. щелчок. один-другой, и кончик белой смерти чернеет, превращается в пепел. хек отводит взгляд от минхена, который уже попрощался со всеми и направляется к нему. чуть более мрачный. с чуть более колючим взглядом. небо для хека окрасилось в картонный с закатными плевками. ставшая привычной за полгода или больше боль разлилась в районе груди: на нее можно было почти не обращать внимания. минхен бы высказал все уже давным-давно, да только вид увядающего с каждым днем младшего не придавал ему уверенности. вообще, хек перестал посвящать его в свою жизнь примерно полгода назад. перестал слать глупые и бессмысленные смс с кучей смайликов. перестал каждый день доставать минхена пошлыми шуточками и навязчивыми объятиями. он словно выцветал. минхен начал бить тревогу, когда пахнущая раньше солнцем улыбка вдруг начала угасать. когда он все реже начал слышать переливающиеся свежестью ясные высокие нотки его голоса. «фулл сан», — звучало тогда глупо, а теперь минхен понимал всю глубину этого издевательства от вселенной. говорить в сотый раз выкинуть сигарету не имело смысла. говорить больше вообще не имело смысла. так бывает, когда признаешься, каешься, открываешь настежь душу, просто потому что устал жить в этом сумбурном безобразии из недопонимания, недосказанности и вездесущей неизвестности. просто потому что захотелось. просто потому что донхеку было некому больше этого сказать. просто потому что тот случайный их поцелуй по пьяни не был таким уж случайным, ведь донхек уже несколько лет отчаянно любил своего хена. до кровавых пятен на рукавах толстовок. до ночных истеричных содроганий в подушку и мокрых утренних снов. просто потому что донхек увяз в надежде — этой липкой пакости, от которой одни лишь неприятности, — снова. сейчас же он смотрит на это с высоты прошедших дней и не может поверить, что мог чувствовать что-то настолько ярко. он помнил, как пришел тогда с дрожащими руками к хену, держа скомканный файл с документами и всякими больничными выписками. вспомнил, как яро кричал на него минхен. сейчас дрожь прошла — ее сменила апатия. осталась недосказанность, которую донхек планировал исправить в совсем ближайшем будущем, открыв еще пару скрипучих дверей в своей душе. по кирпичной кладке трехэтажного здания гуляют закатные лучи, а по спинам двух молодых людей, сидящих на скамейке за высоким ограждением из странного кустарника, пробегает трупный холод этого здания. безмолвное прощание - оба это понимают. минхен откровенно боится. он берет хека за руку и ложится на костлявое плечо, щекоча волосами его щеку и шею. донхек готов поклясться, что, кажется, заключил сделку с дьяволом, когда пару лет назад рыдал в подушку и говорил, что отдаст жизнь за то, чтобы минхен вот так вот сидел и держал его руку. минхен боялся всегда все испортить. всегда гадал, что о нем думают окружающие и всегда был осмотрителен. однако, как бы он не пытался понять, что испытывают другие люди, — он не мог. загадки тяжелее, чем мысли и чувства другого человека, для минхена не существует по сей день. не удивительно, что минхен пробыл в заточении собственных чувств в течение такого долгого времени, а сейчас, разобравшись в сложных механизмах собственной перцепции, откровенно боялся. после того, как донхек заявился к нему на порог с этим злоебучим больничным файлом, он вообще много чего начал бояться. взять за руку младшего, ощутить холод его кожи и увядающий родной запах еще чуточку ближе. да, минхену было до рези в глазах страшно. так, что легкие сжимались от того, что хек делал очередную затяжку и выпускал растворяющийся в воздухе седой дым. минхен глотал комок подступившей к горлу боли. они сидели на охраняемой территории, и курение здесь каралось, но он каждой клеточкой ощущал апатию хека. он мысленно дал разрешение на эту сигарету. когда-то минхен сам готов был выбрасывать каждую пачку, которая завалялась у хека в рюкзаке. он так и сделал однажды, пока хек куда-то отошел, открыв его рюкзак и доставая оттуда начатые и закончившиеся пачки. маленькие битком набитые чем-то кармашки тоже привлекли его внимание тогда. невидимое осознание ударило в голову от вида окровавленных бумажных салфеток, так яростно напоминающих сложенные ребенком бело-красные розы-оригами. сейчас минхену казалось, что эти оригами разрывают ему глотку. донхек выкинул бычок, выдыхая последний раз горчащий на кончике языка дымок. либо так горчили слова прощания. донхек точно не знал, да и устал он порядком, чтобы искать ответы на такие ничего не значащие вопросы. минхен поправил белую ткань на плече хека, которая так отвратительно лежала на его коже, словно выбеляя и без того до неприличия бледного парня. донхек осторожно встал, поправляя эту странную одежду, к которой до сих пор никак не мог привыкнуть. тянущиеся трубочки от его локтя приводили баночки переносной капельницы в движение, отчего те звонко побрянькивали, а рядом с ними зашебуршали подвешанные пакетики с растворами. — хен, я думаю, тебе пора, — безжизненно произнес донхек, завидев идущих к ним трех санитаров. он всучил ему в руку странного вида желтый конверт. минхен успел лишь кивнуть, как один из санитаров уже вел его в сторону выхода за территорию хосписа. минхен уже почти смирился со своими чувствами. почти смирился с тем, что влюбился в этого непослушного и яркого до безобразия мальчишку. те выписки о подтверждении об онкозаболевании и срочной госпитализации должны были все расставить на свои места, но так не бывает в реальности: минхен знал, что они не проведут вместе счастливый остаток какой-никакой жизни. минхен ведь специально мирился с собой, потому что для него донхек оставался законченным натуралом, который привлекает своей харизмой и голосом всех девушек, которых встретит. конверт на старой бумаге. измятый, с разводами, словно на него капали водой из пипетки. и все еще не верящий в происходящее минхен, хватающийся за голову в беззвучном рыдании. все еще разрывающийся от агонии минхен. все еще сжимавшийся на полу кричащий минхен. все еще раздирающие глотку бело-красные оригами. «я дождусь тебя в том месте, куда попаду, и поцелую снова. моя первая и последняя любовь, хен».