Я тебе, бл#ть, не мистер

      Двери бара открылись, и холодное дыхание улицы ворвалось внутрь. Но веселью, раскалившему это место, не было дела до того, что ждало за каменными стенами. Все были заняты и поглощены друг другом, настроением праздника и, отчасти, свободы. Грядущие выходные обещали бессонные ночи и тяжёлые утра, семейные посиделки, удовольствие от прочтения залежавшихся книг. А пока все заливали траурное шоу по будням алкоголем, на барной стойке, возвышаясь над толпой на добрые десять футов, восседало нетрезвое тело, распевавшее жизнерадостным басом:       — Имя любимое мое — твое именно Имя любимое мое, и непобедимая…       Собравшаяся вокруг толпа поддерживала пение улюлюканием и свистом, кто-то хлопал в ладоши, то и дело сбиваясь с ритма, кто-то пытался повторять:       — …Любовь моя, моя именно Имя любимое твое — мое любимое!       Оборвав песню на высокой ноте, поющий выхватил из протянутой ему руки стакан, доверху наполненный янтарной жидкостью, и в несколько глотков осушил его, издав звериноподобный рык.       — Следующий! — он спрыгнул вниз, где чужие руки тут же принялись с одобрением хлопать его по плечам. — Кто хочет быть следующим?       Эта игра называлась «Слабо». Каждый раз, как сборная дорвалась до выпивки, начинался новый раунд. Стоило самому окосевшему совершить нечто из ряда вон выходящее, коллектив поддерживал и «вызовы» сыпались до тех пор, пока под конец не оставались сильнейшие.       Артём обвёл взглядом помещение, выискивая новую жертву. И вот оно — слабое звено, ожидаемо ютящееся в дальнем углу в компании с такими же трезвыми занудами.       — Акинфеев! — выкрикнул Дзюба, пальцем тыкая в незапятнанную персону голкипера: — Твой ход!       Когда игра только-только набирала обороты, часть, ушедшая в оппозицию, объявила о неприкосновенности: «Идиотское развлечение для идиотов» — это было их оправдание. Со временем им стали вменяться штрафы — оплатить всем выпивку, развести лежачих по домам, а в итоге отказавшиеся отмечали себя дланью прокажённого сатаны и становились изгоями коллектива, до тех пор, пока однажды не соглашались с общими правилами: если бросили вызов — прими его.       — Акинфееей! — проорал Артём так громко, что каждый в баре его услышал. — Заканчивай прижиматься попкой к стулу. Теперь её судьба в моих руках. Я хочу…       Дзюба загадочно улыбнулся. Толпа притихла, и лишь из колонок у стены лилось «Hit me baby one more time» сладким голосом Бритни. Разве что слепой мог не заметить, как напрягся Игорь в этот момент. Их с Артёмом давняя история отношений уходила корнями в то время, когда оба, ещё будучи малоопытными и зелёными игроками, начали свой путь на футбольном поприще, продвигаясь вверх с юношеских низов. К счастью ли или личной удаче Акинфеева общих дел с Дзюбой он практически не имел до тех пор, пока их не назначили коллегами в сборной. С этого момента Артём всячески старался приукрасить жизнь Игоря лёгкими оттенками ада. Возможно, он не старался бы так рьяно, если бы знал, что его выходящие из ранга приличных шуточки подрывают моральный дух голкипера, но тот упрямо молчал, стойко снося разного рода поползновения, которые Дзюба время от времени совершал, оказываясь за его спиной и с придыханием нашёптывая на ухо: «Знаешь сколько нужно барашков, чтобы вкрутить лампочку?»       Время шло и шутки становились всё двусмысленней. Дзюба был хорошо известен как дамско-джентельменский угодник, а потому мало кто воспринимал его ребячество всерьёз, и вскоре Артём переключался на новую жертву. Но Игорь был его любимцем. Он не отправлял Дзюбу в «одинокое-пешее» и не строил ему глазки, не закрывался с ним в туалете, не просил о пощаде. Он вообще никаким видимым образом не реагировал на происходящее, словно очертил вокруг форварда магический круг неприкосновенности. Словно тот для него вовсе не существовал. И Артёма это несказанно бесило.       — Хочу, чтобы ты с набитым ртом прочитал пятидесятый псалом, — произнёс Дзюба, усаживаясь рядом с Акинфеевым, пихая того в бок, намекая, что нужно бы освободить место: — Ты ж православный, верующий, так?       — Пастафарианец, — тихо выдал мужчина в сторону и тяжко вздохнул, пытаясь придумать пути отступления. — Давай ты придумаешь что-нибудь менее оригинальное?       — Ну нет, давай. Восблагодари Всевышнего за что-нибудь. За хорошего коллегу, например. Нелегко тебе было в этом году? — Артём довольно улыбнулся, выражая своё неискреннее сочувствие. — А я пока займусь вопросом, чем бы набить твой молчаливый рот. О! — тут же воскликнул Артём, и улыбка стала шире. — Попробуем так. И облизнув свой большой палец, Дзюба, не долго думая, протолкнул его между сухих губ Акинфеева под всеобщий гул коллег.       — Давай, начинай. «Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей…»       Корпоратив. От этого слова у любого здравомыслящего человека (в простонародье «зануда») по спине пробегались мурашки и бегали по ней до тех пор, пока весь этот балаган не завершался. Но, как показывает опыт, последствия от подобных праздников бывают гораздо страшнее, разгребать их приходится долго, мучаясь и матерясь. Впрочем, об этом потом.       Рождественско-новогодние корпоративы по мнению Акинфеева были самыми опасными: после них добрая половина девиц уходила в декрет, вторая половина на год вперед была обеспечена темами для разговоров; мужики же либо болели с похмелья, либо от физических увечий из-за участия в мордобоях. А зачастую и от того, и от другого. Игорь был из того меньшинства людей, у которых после корпоративов остаются только фотографии с компроматом на коллег. Ну не умел он расслабляться в компании лиц, с которыми работает. Посему вечер обещал выдаться долгим. Мучительно долгим.       Заприметив тихий и максимально отдаленный столик в углу бара, голкипер и ещё пара трезвенников с команды засели там, никого не беспокоя, никому не мешая. Не провоцируя. Попивали содовую, беседовали, а Акинфеев косился в сторону барной стойки, на которой возвышался уже нетрезвый Дзюба, во всю горланивший песни. Игорь не особо интересовался тем, как Артём туда попал, в интересах было только то, сколько он там ещё пробудет и как долго Акинфеев останется незамеченным.       Дзюба — глава в жизни Игоря в разделе «ужасы». Он мог появиться из ниоткуда, сделать так, что голкипер ещё несколько часов после содеянного приходил в себя, а потом так же внезапно исчезал, словно растворяясь в воздухе. Внешне беспокойство мужчина никогда не выказывал, только если так, чисто бровью повести и неодобрительно покачать головой. Но внутри что-то цепенело, выводя все мыслительные приводы из строя. Только хер он об этом кому даст знать.       Слишком долго всё было спокойно, Вселенная решила в тот же миг вернуться к плану по моральному уничтожению Акинфеева, и отправила в бой лучшего из лучших, заправленного виски и нахальством под завязку. От звучного «Акинфееей» на весь бар, парень ненароком вздрогнул, осознав, что расслабился и потерял бдительность. Коситься на стойку было поздно — Дзюба уже во всю шлепал в сторону их стола, да так уверенно, что в голове успело раздаться только «ну еб твою мать». Наверное, секунд на двадцать он перестал дышать, внутренне напрягся и натянулся как струнка. Выпитая накануне содовая отчаянно просилась наружу. Его персональный мучитель пытался втянуть его в дурацкую игру, сопровождающую каждую такую внерабочую вылазку. И до этих пор ему везло быть неприкосновенным. До этих пор.       Захмелевший Дзюба беспардонно уселся рядом, вынуждая сдвинуться и уступить, и начал выдавать условия им же запущенной игры. Его хитрая ухмылка сильно беспокоила, как и то, что он молчанием растягивал и без того напряженный момент.       Как только чужой палец коснулся его губ, Игорь резко отдернулся, словно его только что ударило током, и столкнул со стола чей-то полупустой стакан. Сам того не замечая, он сжал пальцы в кулак и напрягся так сильно, насколько это возможно. Тактильные ощущения были его самым уязвимым местом. Сашка Головин на сей счёт шутил довольно часто, мол «трогать его могут только избранные» и в этот же момент мог его безнаказанно полапать. Действительно, трогали его только те, с кем он был хорошо знаком, кому, быть может, доверял.       — Не перегибай палку, — непривычным для себя грубым тоном выпалил голкипер, вскочив из-за стола. Гудящие до этого коллеги вдруг замолкли то ли от реакции, то ли от того, что показательного выступления не случилось. Но Игорю, собственно говоря, на это сейчас было плевать. Внутри словно что-то закипело, затрясло от безграничной наглости, бестактности и совершенно странного «чего-то еще». Растолкав толпу, скопившуюся вокруг их стола, мужчина выбрался к барной стойке под предлогом оплаты несчастного разбитого стакана, но на деле просто сбежал, чтобы уняться. Рука сама потянулась к брошенному неизвестным владельцем бокалу с виски, мозолившим Игорю глаз, он без зазрения совести осушил его за один прием и подвинул бармену с классическим «Повтори».       Он прекрасно понимал, что так легко ему теперь не отделаться от своего истязателя.       С каждым новым глотком виски всё меньше обжигал горло, но всё больше размягчал мозги, вызывая у Акинфеева на лице бессмысленную ухмылку. Он уже не думал об инциденте с Дзюбой, ему казалось, что он может сейчас думать обо всем одновременно. В особенности, о своей жизни.       Ему нравилось внимание девушек, их кокетливость и лёгкость, их смущенные взгляды и тихий смех в те моменты, когда он удосуживался обратить на заигрывающих прелестниц внимание. Но что-то всё-таки внутри тяготило. Может, этим чем-то была настойчивость родителей в вопросе о том, что Игорю пора обзавестись невестой, жениться, завести пару миленьких детишек да горя не знать. Только вот о его желании вступать в семейную жизнь никто не спрашивал.       «Ты прекрасно ладишь с детками, милый! Ты был бы отличным отцом», — твердила матушка, будто гипнотизируя, каждый раз, когда на семейных праздниках видела сына рядом с чужими спиногрызами. Он не имел ничего против детей, возможно и вправду с ними ладил, но не со своими.       Игорь боялся отношений, не понимал их от слова совсем, считал это каким-то страным искусством, где нужно одновременно разгадывать ребусы, жонглировать горящими динамитными шашками и рассказывать наизусть «Войну и мир» на семнадцати языках. А если проще, то он не мог с кем-то встречаться долгое время и оставаться при этом самим собой. И это жутко раздражало, от чего всё катилось в тартарары, Акинфеев в очередной раз разочаровывался и оставался ни с чем. Его пытались менять под себя, убеждая при этом, что всё отлично, что он нравится даме таким, какой он есть. Настоящим!       Сознание тихо и мирно плыло, постепенно переставая воспринимать окружающий мир так, как нужно. Музыка звучала приглушеннее, взгляд фокусировался очень медленно, что иногда голкиперу приходилось прикрывать один глаз, чтобы вдуплить, что перед ним сейчас происходит. Как оказалось, он уже минут пять как гипнотизирует свой стакан, разглядывая янтарный напиток внутри него и очень медленно моргает. С трудом оторвав от бокала взор и подняв его на расплывчатого бармена, Акинфеев с куда большим трудом попытался разговаривать.       — Де десь упорная? — мужчина опасно шатнулся на стуле и снова подался вперед, опираясь руками о стойку, а затем, приложив еще немного (много) усилий, повторил, сползая с высокого барного стула. — Де туалет?       Работник заведения небрежно махнул в сторону, указывая на шатающийся коридор неподалеку, и снова занялся своими барменскими делами, с интересом наблюдая за медлительным бессознательным телом. Состояние было мерзопакостным. Внутренности сжались, по ощущениям было похоже на то, что они пытались вырываться на свободу, голова кружилась так, что парк аттракционов не хотелось посещать еще пару десятков лет. Ватные ноги еле как волочили пьяный мешок мяса с именем по паспорту «Игорь» от пункта А в пункт Буэ с крейсерской скоростью несколько см/ч. Дорога до «упорной» казалось бесконечной.       Дзюба всегда без сожаления расставался с балластом, не обременяя себя партнёрскими узами. Он являл собой пример идеального любовника. Большинству этого было достаточно.       Что же касается Акинфеева, здесь его любовная математика дала сбой. Следовало оставить попытки припереть к стенке недотрогу ещё тогда, когда по команде прошёл слушок, будто Акинфеев (не за что не поверите, что я тут услышала!) самый настоящий (неужели? с ней? не может быть!) праведный (вот уж никогда бы не подумала! да вы посмотрите на него!) гетеросексуал. «Матерь Божья. И это в нашей-то сборной?» — подумал Артём в тот момент и тут же забыл. Поползновения в сторону Акинфеева были его любимым занятием в обеденные перерывы, а в их непростой работе минуты релаксации — на вес золота. Ну и что, что релаксация затянулась на пару-тройку-четвёрку… лет? Это лишь служило доказательном тому, что и Дзюбе моногамия не чужда, даже в такой извращённой форме.       Да и Акинфеев, кажется, был не против. За исключением этого вот момента, когда он вдруг отшатнулся от Артёма, как от прокажённого. Словно касался его не Дзюба, а абы там кто. И об этом «абы кто» Артёму совсем не хотелось думать.       Но вместо этого в голове его, будто заевшей плёнкой, крутилось выражение лица Игоря в тот момент, когда его губ коснулся палец. Зрачки, заполнившие собой всю цветную радужку, были непроницаемо чёрными, ноздри расширились, медленно втянув в себя воздух, а линия рта дрогнула. Артём успел почувствовать тепло от полуприкрытых губ Акинфеева прежде, чем тот отстранился. От его жёсткого «Не перегибай палку» Дзюбе не хотелось смеяться. Он замер, отупело глядя перед собой, осознав, что перешагнул границу, вокруг которой вился годами. Как будто, с интересом подглядывая за забор, он вдруг неуклюже перевалился через него, оказавшись в чужом дворе, где его вместо дробины с солью ожидали сорок девственниц и бассейн из шампанского. От пузырьков кружило голову, и таким опьянённым как сейчас, Артём не чувствовал себя никогда.       — Ну, что? Продолжим? Кто там был следующим?       Он довольно скоро вновь вошёл в строй. Кто-то предложил ему сыграть в дартс — вечер протекал как обычно, и единственным прецедентом за сегодня оставалось его столкновение с Акинфеевым, о котором все скоро забыли. Артём подгонял официанток, сыпал пошлыми шуточками и, в целом, вёл себя так же, как всегда, изредка бросая взгляды в сторону барной стойки, за которой Игорь побивал все немыслимые рекорды нетрезвости. Акинфеев шаг за шагом преодолевал всё новые пороги опьянения, пока, наконец, не поднялся со стула, выдвинувшись в сторону туалета. Стена была его главной опорой, от помощи коллег он отмахивался, и брёл по памяти, низко опустив голову и что-то бормоча себе под нос.       — Я скоро, — бросил Дзюба, сорвавшись с места. Он разрезал толпу плечом, проталкиваясь к дальнему коридору, ведущему к двери, за которой секунду назад скрылся голкипер. У него не было ни идеи, ни плана, только интуиция, вылившаяся в какое-то гложущее предчувствие. Артём притормозил у проёма с изображением дитя на горшке, ожидая, когда Игорь вновь явит себя миру, и надеясь, что тот не прикорнул рядом с фаянсовым «другом». Но минута шла за минутой, а Акинфеев не спешил покидать комнату одиночества. Окончательно потеряв терпение, Артём приготовился выбить замок на двери ногой, не стучаться же ему, в самом деле, как вдруг заметил на полу полоску света напротив. Дверь была открыта всё это время, а внутри — тишина.       Артём бесшумно шагнул вперёд, прикрывая дверь за собой, не сводя взгляда с Игоря, склонившегося над раковиной и с таким же напряжённым ожиданием следившем за ним самим через зеркало. Щёлкнула задвижка, и в комнате три на три они остались одни, существующие в виде двух отражений. Оставаясь позади, Артём подходил всё ближе, боясь спугнуть строптивого, пока, наконец, не оказался за его спиной. Его руки скользнули вниз, забираясь в карманы чужих брюк, а, оказавшись там, вдруг притянули ближе, так, что поросший щетиной подбородок Дзюбы оказался вровень с ухом Акинфеева.       — Игорь, — выдохнул Артём с наслаждением. Ему нравилось это имя. Он коснулся светлых волос губами, не отрываясь, провёл ими до виска, чувствуя бьющийся пульс под тонкой кожей и остановился. Он каждую секунду ожидал сопротивления, и сердце его билось, как бешеное, в погоне за временем, но голкипер продолжал стоять, слишком ошеломлённый или чрезмерно пьяный, позволяя себя касаться.       Вероятно, сам того не осознавая, Игорь подался назад прижимаясь спиной к чужой груди и закрыл глаза, чувствуя, как неистово бьется сердце в груди. Страшно было пошевелиться, страшно было дышать, страшно было осознавать, что сейчас ему нравится ощущать эти руки у себя в карманах. Он поднял помутневший взгляд, через зеркало посмотрел на фигуру позади себя и в момент, когда их глаза встретились, прозвучала тихая усмешка. Словно пьяное сознание только этого момента и ждало.       Тысячи тысяч раз, когда Дзюба глумился над Акинфеевым, и один, когда ему стало не до смеха.       Его руки шарили по чужим карманам, лаская сквозь тонкую брючную подшивку. Кажется, Артём не дышал. Забыл как или боялся. Чтобы случайным вздохом не разорвать их сцепленные друг с другом взгляды. Игорь был окружён облаком барных ароматов — спирт, пот, одеколон. Артём с головой окунулся в него, когда позволил себе коснуться щетины губами. Немного жёсткая, приятно щекочет, почти не колется. Он придвинулся ближе. Теперь, когда Игорь склонил голову на бок, Артём мог заметить, как бьётся на шее вена, начинаясь под воротником и пропадая за ухом. Ему хотелось припасть к ней и пить — кровь, энергию, чувства и мысли. Что-то кроме молчаливого согласия, в котором он терялся.       В дверь ударили. К счастью, в некоторых барах замкам на дверях по-прежнему можно было доверить приватность.       — Дзюба, выходи! Я сейчас обоссусь! — орал за дверью Кокорин.       Артём замер. Игорь напрягся, но не двинулся с места. Они ждали, пока чужие шаги послышатся в отдалении, но вместо этого второй удар едва не превратил косяк в щепки.       — Выходи! Иначе я напружу прямо под дверью!       — Вали на улицу, Сань! — крикнул в ответ Дзюба.       — Хочешь, чтобы я свой перец там отморозил? Ты что ли не один там?       Стоило Артёму услышать заинтересованность в этом голосе, тут же захотелось встать у двери спиной и удерживать её до победного. Вместо этого он послал коллегу «морозить свой хрен», и, развернув Игоря к себе лицом, быстро заговорил:       — Иди домой. Поднимешься по лестнице за туалетом, там будет чёрный вход. Вызовешь такси. Спасибо скажешь на сборах.       Язык Дзюбы произносил эти слова, а мозг не верил и шокированно наблюдал со стороны. Это был первый и богом тебе клянусь! последний раз, когда Артём выпускал из своих рук пойманную в них «дичь».       Но Игорь не был его золотой антилопой. Ни суперкубком, ни лавровым венком. Ему здесь вообще не положено было оказаться… Это ведь не Машка с пятого этажа и не мальчик с посылками, не случайно подцепленное ЗППП и не многообещающее начало. Это гетеросексуальный Акинфеев, который лишь на первый взгляд казался очень близким, а мыслями всегда витал где-то. Он так уверенно держал свою оборону, что Дзюбе и в голову не могло придти, что её возможно пробить. Что внутри его ожидает это. И сейчас он добровольно от него отказывался.       — Иди, — повторил Артём, не в силах изобразить улыбку. Он шагнул к двери, с горечью принимая собственное поражение, но в последний момент обернулся назад, схватил Акинфеева за грудки и потянул на себя.       Поцелуй был простым. Касание губ, без причуд и изысков. Артём не целовался так с начальной школы, но они сейчас и не тянут на старшие классы. Последним, что ему довелось увидеть, был мутно-карий цвет радужки глаз Акинфеева. Хлопнув дверью, Артём вышел.       Оборона пробита. Его ледяная стена рядом с Дзюбой таяла слишком быстро, то ли от алкоголя и безотчетности для самого себя, то ли от чрезмерной открытости. Даже не смотря на легкую ухмылку на лице голкипера, он был слишком напряжен, от чего каждое касание мужчины за его спиной импульсом отзывалось по всему телу. Он вцепился в края раковины так сильно, что перестал чувствовать свои пальцы, и дышал как в последний раз.       В дверь кто-то неистово заколотил, и Игорь отвлёкся, вспоминая, что он сейчас упитый до чертей. Он стоял и тихо смеялся. На тот момент он не думал, что двух заперевшихся в сортире мужиков кто-то может не так понять. Он сейчас вообще не думал, а просто игнорировал здравый смысл. Всё закончилось, так и не успев начаться. Оба замерли, надеясь на то, что настойчивость человека за дверью утихнет и он оставит борьбу за уборную. Голос Артёма в тот момент звучал иначе, Акинфеев поймал себя на мысли, что получает удовольствие, вслушиваясь в незнакомые нотки. И снова беззвучно смеялся от своих раздумий. Улавливать смысл происходящего пьяный рассудок наотрез отказывался, от дисциплинированного и серьезного Игоря ничего не осталось, одно лишь непослушное тело и минимальный набор слов в голове. Артём его, безвольного, повернул к себе и заговорил так, что только ещё больше сбил с толку. Велел идти домой. Мужчина вновь не сдержал тихого смешка и зажмурился, якобы понятливо кивнув головой. Да чего он вообще от него хочет-то? Где-то глубоко какая-то часть голкипера (может быть та, что была всё еще трезвой) вздохнула с облегчением, но другая, пьяная и доминирующая, была разочарована. Оставалось полшага, и он переступит черту, чтобы взглянуть на то, как там — по ту сторону его принципов? Но вместо этого последнего шага внезапный "стоп". Он остановлен тем, кто так упорно подталкивал к краю всё это время. Акинфеев не понимает, но послушно соглашается, глядя в спину уходящего Дзюбы. Но тот помедлил. И время замерло.       Одного легкого прикосновения чужих губ хватило, чтобы что-то внутри сорвалось, заставило сердце колотиться так, чтобы в голову шумом отдавало. Артём скрылся за дверью, а с лица сошла глупая ухмылка. Акинфеев чувствовал себя беспомощно, словно в одночасье лишился зрения. Но времени на осмысление всего произошедшего не было, по крайней мере, здесь заниматься этим было неразумно. Как только шум за дверью стих, из уборной выбрался и Игорь, хотя нормально передвигаться всё еще не получалось.       Действовать приходилось по наитию. Снова чёртов длинный коридор, лестницы, двери, улица и свежий воздух. Подворотня в полутьме. Акинфеев сделал пару шагов вдоль стены и остановился, прижавшись спиной к холодной каменной кладке. Он зажмурился и закрыл лицо руками, шумно выдыхая, пытаясь прийти в себя, дать отчет о произошедшем. И осознать, что та-самая-трезвая-часть начинает погрязать в разочаровании. Тихий голос внутри убеждал, что всё так, как и должно было произойти. Ведь он столько усилий приложил, чтобы стерпеть домогательства этого верзилы. И вот, даже будучи упитым в дрова, он остался нетронутым. По крайней мере, физически. Да только морально он уже отдался и сознавал это.       Времени своего пребывания в переулке мужчина не засекал, но ему казалось, что торчал он тут, прижавшись к стене, слишком долго. Хотелось курить. Хотелось залить все эти странные мысли виски. Он откинул голову назад, утыкаясь затылком в стену и, всё так же не раскрывая глаз, выцедил тихое «блять», тут же заходясь беззвучным приступом смеха. В тот же момент звук открывающейся двери «чёрного хода» заставил Акинфеева открыть глаза и с замиранием наблюдать и на что-то надеяться. В голове пронеслась догадка, что, быть может, это персонал на перекур вышел. Нет, Дзюба. Он же домой его отправил? И без того страдающая логика взвыла, законвульсировала и окончательно отключилась тогда, когда Артём обернулся. Игорь, оперевшись плечом о стенку, смотрел на него… И улыбался?       — Грёбаный идиот! Придурок! Сука! Я же велел тебе уезжать! — Артём шагнул вперёд и вцепился пальцами в чужую куртку, с болью сжимая кулаки. Не уехал.       Дзюба приблизился к чужим губам, всё ещё не веря, давая одуматься в последний раз. Но сопротивления не последовало. И он поцеловал.