boys! boys! boys!

тело под чонгуком — мягкое, на него приятно опираться, укладывать макушку на голую грудь, а звуки поцелуев тонут во всеобъемлющей тишине. рот расслаблено открывается при малейшем напоре, издавая еле слышный стон, который звучит только в голове чона. даже стены не могут уловить столь тихий звук, столь манящий. он ловит его ртом — резко, напористо, нежно проходится языком по внутренней части нижней губы, оттягивая, чтобы потом опять безжалостно разорвать тонкие слои кожи зубами. мимолетные поцелуи на джиновых ключицах, что торчат под кожей костями, словно тканью покрытые — доводят самого целующего до состояния наслаждения. чон первый раз видит такого красивого человека, что лежит перед ним голым, буквально блистая в свете лампы, вызывает мурашки по всему телу одним лишь своим божественным видом. гук определенно сходит с ума, видя максимально открытого перед ним идеала. не может сдержаться — сдают тормоза. он привык брать то, что ему хочется, а когда его желание буквально специально отдали ему в руки, буквально намеренно — он сдается. знали бы они, что врач будет терзать губы их любимого сына, мять послушного джина в руках? мир концентрируется на одном человеке, на одном лице, на одной, поблескивающей от пота чона, груди, что шёлком стелится под сильными руками. сокджин везде, словно ситец — гладкий, тонкий, полу-прозрачный. молочная кожа буквально жаждет укусов, следы зубов надолго останутся на впалом животе, в районе самой нежной зоны. что завтра скажет родителям умершего — неизвестно, у него в голове ни одной мысли об этом, только развратный джин перед глазами, только его ноги на своих плечах. у сокджина мертвецки бледные губы, опущенные веки, обрамленные рядами пушистых ресниц. и сердце, стучащее только в голове чонгука, что даже стены не могут уловить этот звук.